Былой Петербург: проза будней и поэзия праздника

В 1931 году, когда в Берлине отмечался литературный юбилей писателя, газета писала: «Его [Горного] исполненные подлинного мастерства этюды и клочки воспоминаний о России, пронизанные искренней любовью к покинутой родине, к трогательным мелочам ушедшего быта, нашли широкий отклик в читательской массе. За двадцать лет Сергеем Горным выпущено немало книг – наибольший успех выпал на долю двух последних („Санкт-Петербург“ и „Всякое бывало“)»[1484].

В 1932 году Горный в «Автобиографии» сообщал:

Раньше был пересмешником и пародистом. Что-то схватывал, прищуривался и той же хваткой зеркально подражал. Потом прошло. Задумался. И сквозь смех явилась (сперва не сразу, такими тихими вечеровыми струями, как воздух потеплевший) тихость, пристальная дума. Но видел все еще смутно, неясно. Что-то ускользало, звало и не давалось. Вот именно «почти». Так и книга называлась.

Пришли ветровые годы, гуденье, неистовство. О чем-то спорил, кляня и истекая беспомощной, вдруг осознанной любовью к России. Это была книжка памфлетов «Ржавчина духа».

Налетело. Пришли. Ударили штыком. Глубоко заглядывая в глаза, наклонилась смерть. И вся та прежняя жизнь ушла. Навеки.

Началась вторая.

А во второй был изнемогающий жар, неистовое солнце; полтора года на острове Кипре. Кактусы, белые звонкие стены – пестрые базары Востока, медленные в качаниях верблюды с доброй отвисшей губой.

И была опять два раза – смерть.

Смерть.

Но уже иная, не гогочущая, не на острие штыка. А льдистая, холодная, голубая: хлороформ, эфир повторных операций.

Маленькая книжечка издательства «Мысль» – «Янтарный Кипр» (1922).

Думы о России – в книжке «Пугачев или Петр?» (1923).

Тоска, и боль, и беспомощная любовь в «Санкт-Петербурге» (1925).

Кусочки. Виденья. Нестерпимо – ясно и четко – таким хрустальным коридором – вставало во мне прошлое. Брал его скорей, скорей. Заклинал словами.

Потом сборник «Всякое бывало» (1927).

И, наконец, последняя книга «Ранней весной» (1932).

О них говорить не могу. Слишком они еще свежи, не преодолены, не изжиты мной. Пусть уж о них говорят другие, – те, до кого дойдет их горько-радостное звучание.

1932 г.[1485]

Вот, к примеру, как откликнулся один из современников, бывший петербургский публицист Петр Пильский, на появление книги Горного «Санкт-Петербург (Видения)»: