Чаадаевское дело. Идеология, риторика и государственная власть в николаевской России

Движение в сторону медикализации душевных недугов и качественного уровня терапии было связано в России с именем уже упоминавшегося доктора В. Ф. Саблера. Став главным врачом московского дома умалишенных при Екатерининской богадельне, он в начале 1830-х гг. реализовал серию реформ, призванных улучшить жизнь больных. Саблер расширил пространство лечебницы, запретил сажать помешанных на цепь, занялся организацией досуга и развлечения безумцев[575]. Историк московского доллгауза Н. Н. Баженов отмечал: «Саблер, судя по его отчетам, был высокообразованный и очень опытный врач – совершенно au courant современной ему психиатрической литературы»[576]. Высокая профессиональная репутация Саблера в столицах уже на рубеже 1820-х и 1830-х гг. не подлежала сомнению. Вот что говорилось о нем в уже цитировавшейся докладной записке о состоянии дома умалишенных в Москве:

Пользованием умалишенных занимается Доктор Саблер. Не имея квартиры при самом заведении (как бы надлежало), он посещает оное ежедневно: как единогласно показали смотритель, служители и самые больные. В болезненное состояние сих последних вникает он со всею подробностию и принимает к излечению их все меры, которыми располагать может: ясным доказательством сему служат книги о больных, содержимые им в совершенной исправности, и не менее того точные и определительные сведения, которые имеет он о каждом из умалишенных состоящих в заведении; привязанность же оказываемая сими несчастными к Доктору Саблеру свидетельствует о человеколюбивом его с ними обращении[577].

Упоминание Саблера в распоряжении московского военного генерал-губернатора Голицына о предполагаемом лечении Чаадаева выглядит неслучайным. Можно предположить, что реализация закона 1815 г., предписывавшего освидетельствовать умалишенных в врачебных управах губернских городов, в старой столице, вероятно, не встретила бы помех в виде некомпетентных специалистов или архаичных способов экспертизы[578].

IV

Если прежде речь шла о нормативном состоянии законодательства и науки, то теперь мы рассмотрим, как правовые предписания и медицинская оценка осуществлялись на практике. В качестве референтной группы для анализа нам послужит не совокупность всех официально признанных безумными дворян первой половины XIX в. (такое исследование было бы полезно, но в рамках нашей работы провести его невозможно), а лишь те современники Чаадаева, которые были объявлены умалишенными за их взгляды, что являлось частным случаем девиантного поведения. Как мы постараемся показать, в действительности власти редко следовали законам и врачебным указаниям, о которых сказано выше. «Безумие» стало удобным предлогом, позволявшим чиновникам репрессировать инакомыслящих. Преследования могли иметь разные функции. Мы предлагаем говорить о двух типах репрессий – жестких и мягких.

Начнем с репрессий первого типа. Объявление дворянина сумасшедшим именем государства в качестве кары за неблагонадежность стало использоваться уже при Александре I, т. е. ровно в тот момент, когда получило оформление законодательство о помешанных преступниках. Мнимых сумасшедших, ставивших под сомнение существовавший политический порядок, могли заключить в тюрьму или посадить под домашний арест. Одним из первых громких случаев такого рода стала история «императорского безумца», остзейского дворянина Т. фон Бока, осаждавшего императора конституционными проектами и в 1817 г. отправленного в Шлиссельбургскую крепость как умалишенного[579].