Чайковский. Истина русского гения

Но в то же время Чайковский отличался редким добродушием в отношении своем к словесной и даже письменной (но не газетной) критике своих произведений и не обижался при неодобрительном отзыве о какой-либо части или о номере в его произведениях. Для характеристики его добродушия приведу такой пример: кажется, в 1885 году, точно не помню, на сцене Михайловского театра ставилась маленькая немецкая феерия «Der Gestiefelte Kater» – сказка «Кот в сапогах». Почему-то эта веселая пьеса заканчивалась апофеозом с шуточным шествием оперных композиторов и героев их произведений. Так, например, Фауст шел с Маргаритой в карикатурном виде, шел композитор Вагнер и с ним Лоэнгельб вместо Лоэнгрина, шествие сопровождалось исполнением пародий на соответствующие мелодии. Главный режиссер немецкой труппы Филипп Бок выразил мне сожаление, что в заключительном шествии феерии на петербургской сцене не будет пародии на русскую оперу. Я высказал соображение, что пародировать оперу, не имевшую успеха, не имеет смысла, да и было бы невеликодушно со стороны Дирекции; я высказал возможность взять для пародии оперу с установившейся репутацией, как, например, «Евгений Онегин», и указал при этом на некоторое совпадение мотива известной песенки «Стрелочек» с мелодией Онегина в его сцене с Татьяной в саду на слова: «Я вас люблю любовью брата, любовью брата». Это давало повод выпустить в музыкальном шествии карикатуру на Онегина, проходящего сцену с пением: «Я хочу вам рассказать, рассказать». Мысль очень понравилась Боку, и я при свидании с Петром Ильичом рискнул спросить его позволения на задуманное пародирование, готовый, конечно, при малейшем колебании или намеке на неудовольствие со стороны Чайковского отказаться от такого замысла. Мои опасения были неосновательны: Чайковский расхохотался и тотчас же согласился на мой проект. Однако, сколько помню, проект этот, из осторожности, был оставлен без осуществления. Обыкновенно Петр Ильич после первых представлений его опер умел быстро исчезать из театра. При последующих с ним встречах можно было видеть в его глазах безмолвный, но беспокойный вопрос: «Ну, что скажете?» После генеральной репетиции «Пиковой дамы» не было времени для обмена впечатлениями от оперы и ее исполнения. Все ходили очумелыми от перенесенных тревог с фигнеровским опозданием. Но при встрече моей с Чайковским, дня через три после спектакля 7 декабря, Петр Ильич почему-то, против обыкновения, спросил меня о моем впечатлении от «Пиковой дамы». Я совершенно искренно высказал мое восхищение от оперы, но подробности своих впечатлений отказался изложить тотчас же, а обещался найти свободный часок и написать их Петру Ильичу в деревню. При первой же возможности, но уже на рождественских праздниках я выполнил свое обещание.

Я не имел обыкновения, да и времени, оставлять черновики своих писем, а теперь очень досадую, что не могу восстановить текст моего очень большого письма к Чайковскому 12, приобретшего бы особый интерес ввиду полученного на него ответа. Помню, что в письме моем я в подробностях излагал мои впечатления и мнения о произведении Петра Ильича. Сказал, что, помимо «Пиковой дамы», восхищаюсь и «Евгением Онегиным», и первой частью «Орлеанской девы», и «Спящей красавицей», а также романсами, которые я, как дилетант, сам когда-то пел. В особенности любимыми я отметил: «Нет, только тот, кто знал», «И больно, и сладко», «Средь шумного бала», «День ли царит», «Подвиг» и др. Во всех этих произведениях я отмечал ценное в моих глазах необыкновенное соответствие музыки со словами, такое же соответствие, как чувствуется во многих произведениях Глинки и отчасти в «Русалке» Даргомыжского. В пример сказанного совпадения слов с музыкой у Чайковского я приводил: в «Евгении Онегине» письмо Татьяны, строфы Ленского на слова: «В вашем доме узнал я впервые радость чистой и светлой любви», а в «Пиковой даме» – арию Германа: «Прости, небесное созданье, что я нарушил твой покой». Но главным образом я подчеркивал особенно ценную способность Чайковского внушать своей музыкой соответствующее драме и обстановке действия настроение, примером чего я указал многое в моих личных впечатлениях. В «Евгении Онегине» – первая картина и картина бала в своей изящной простоте совершенно переносили меня в старый помещичий быт и переживания, связанные с русским деревенским летом, в обстановку гостеприимства старой усадьбы с деревенскими хозяйственными хлопотами и с рабочей полевой страдой. В опере же «Пиковая дама» потрясающая сцена в казарме правдой своей музыки заставляла меня переживать ужас Германа, на фоне звуков караульной обстановки бредившего похоронным напевом у гроба Графини.

На приведенное письмо мое я получил ответ, весьма интересный в смысле самоопределения Петра Ильича и высказывания им собственного его воззрения на его талант в музыкальной композиции. Письмо это таково:

«6 января 1891 года, г. Клин, с. Фроловское.

Дорогой друг Владимир Петрович!