Частная клиника

– Так померли уж все. И жило-то их много. Кто без руки, кто без ноги, а кто и без обеих ног, на тележках передвигались. Горе, что скажешь. Они, инвалиды-то, после войны все больше в Ленинграде осели. Уж как-то их туда людской волной донесло. Артели создали и жили совместно, помогали друг другу. Только пили уж шибко. И не украшали видом своим северную столицу. Так власти судьбу их порешили, позабыв, что они калеками-то за власть сделались. И вот с пятьдесят четвертого года стали их вывозить. По приютам да по монастырям. Вот и к нам привезли. Ухаживали мы за ними, помогали, как могли. Только озверевшие они все как один стали: обидела их власть-то. Пили по-черному.

– А кто ж им наливал?

– А мы и наливали, – старушка сверкнула глазами. – А что им еще оставалось в их жизни собачьей? Все было у людей – семьи, Родина, земля родная. За это все и воевали – за Родину, за Сталина. С победой вернулись! А им вместо почестей – монастырь с нарами! У нас еще что! Самый страшный на реке Шексна такой приют организовали. Для «самоваров», тех, кто совсем без рук без ног. И вот вся радость у них была: сестрички эти «обрубки» на брезентах на улицу вынесут, они и греются на солнышке. Потом, говорят, петь начали. И вот идет по речке теплоходик вроде вашего, и слышат люди – поют. Да хорошо так поют военные песни. А самих-то певцов не видать. Что? Как? И никому невдомек, сытым-то, катающимся в свое удовольствие, какая беда рядом лежит, через какие слезы-то песня эта льется… – Женщина помолчала. – Я человек уже очень старый, меня на том свете уже давно с фонарями ищут. Вот людей вожу, рассказываю. И уже всю правду говорю – не то, что можно или нужно, а как есть на самом деле. Так вот те приюты – наш самый большой позор. Всему народу еще откликнется.

Катя шла по острову и прокручивала в голове рассказ экскурсовода. История страны, история народа. Одни выгнали, другие приютили. Кому-то противно смотреть стало, хотелось забыть скорее, а кто-то вот так потом долгие годы мыл, стирал, с ложечки кормил. Кто-то же должен.

В принципе, и ее работа такая. Не будет в человеке сострадания, не уйдет брезгливость – не получится из него доктора. Никогда. Беду людскую нужно принять и попытаться помочь. И любую, самую страшную жизнь – попытаться облегчить. Никого и никогда нельзя выбрасывать за борт.

На обратной дороге теплоход попал в шторм.

– Это Ладога. Сегодня еще ничего. В прошлый раз все вышли из кают и сели на пол в коридоре. Единственное место, где можно было находиться, – женщина-матрос успокаивала пассажиров.

Катя в это время пыталась разобраться с документами, которые получила после конференции. Но поняла, что еще немного, и ей тоже станет дурно. Нет, так дело не пойдет – захлопнула папки и, ударяясь обо все стенки, направилась в бар. Там уже собрались многие участники. Доктора вполголоса обсуждали свои проблемы, просто общались. Как-то Валаам всех настроил на душевную волну. Праведную. Куда-то делся разудалый кураж, медсестер тоже было не видать.

Вот ведь интересно: в баре сидели только те, кто вызывал у Катерины уважение. Если же возникли сомнения в душевных качествах человека, то почему-то данная персона в тот вечер в баре не наблюдалась. Татьяны не было, а вот Славик пил чай за барной стойкой. Он тут же подошел к Кате.

– Екатерина Павловна, что вам принести?

– Вячеслав, если можно, чай черный с лимоном.

А ведь он и впрямь симпатичный. До чего же себя довел. Ради чего? Неужели это того стоит? Через какое-то время Славик вернулся с чашкой чая и, стараясь не расплескать, аккуратно поставил перед новой знакомой.

– Вы меня осуждаете?

– А вам есть до этого дело?

Катерина высказалась достаточно грубо и сразу пожалела об этом. Но Славик, видимо, и не ждал ничего другого. Он настолько сам прижился в этом болоте, что Катина реакция ему, по-видимому, показалась естественной. Тогда зачем спрашивает?

– Вы не думайте, Татьяна – она очень хороший человек, она действительно за дело болеет. Вы же работали в нашем роддоме, сами знаете, что там творилось. Сейчас придете – не узнаете. Все она. Работает день и ночь. И действительно, она дала мне много возможностей, двери открыла. А все, что сверху, больше она сама себе напридумывала. Сам не знаю, почему, но мне важно вам было про это рассказать.

– Хорошо, что сказал, Слава. Только, думаю, вы запутались оба. Ты принял этот шар, думая, что он тебе просто положен и оставил у себя. А это не так. Рано или поздно придется отдавать. И выбор делать.

– О чем вы говорите? О каком выборе?

– А Татьяна так не думает, она ведь в тебе не сомневается. И ты это знаешь лучше, чем кто-то другой.

Славик опять вжал голову в плечи.

– Посоветуете что?

– Все советы дал тебе остров. Так?

Славик молчал.

– Так, – Катерина вздохнула. – Знаешь, Вячеслав. Что-то я на «ты», ничего? Я человек неверующий – ни в Бога, ни в знаки. Но вот ты же видел, как там все притихли. Как будто каждый наедине с самим собою побывал. С совестью своей. И вот этот шторм. И кто сидит здесь, а кто остался в каютах. Приглядись.

Славик вопросительно смотрел на Катю.