Частное определение

Вот ведь гадость-то это частное определение! И неизвестно, Когда его ждать.

Впрочем, есть у меня и другой пример, который я не могу утаить ради пущей объективности. Есть у меня такой закадычный друг, некто Вася Клявин. Очень откровенный человек, тоже, понимаете, может распахнуть душу перед незнакомыми людьми. По пьяной лавочке, конечно. Один раз распахнул душу — пальто исчезло, появилось частное определение. В другой раз распахнул — часов нет — опять же частное определение, будь ему неладно. На работе профсоюзу совестно в глаза глядеть.

И потому, понимаете, перестал он распахивать душу, застегнулся, кошкин сын, на все пуговицы. Правда, пальто у него по-прежнему нет, но, слава богу, пиджак остался, так он и его застегнул. В результате каждый день экономия минимум пол-литра с прицепом. Пятерка, как ни крути, в кармане. На книжку стал откладывать. И теперь он говорит так:

— Если бы, — говорит, — я знал, что так выгодно не пить, то еще бы раньше бросил.

И с тех пор завязал. Амба.

ИСТОРИЯ С САПОГАМИ

Если вы, гражданин читатель, никогда не бывали и суде, то особенно не расстраивайтесь. Не такое это место, чтобы там дышалось легко и вольготно. Наоборот. Выходишь из зала суда всегда в каком-то угнетенном настроении. И не потому, что там приговоры, статьи уголовного кодекса и прочие грустные вещи. А причина здесь в другом. Мебель, знаете ли, в судах уж очень мрачная. Вот она-то и навевает тоску. Какие-то, понимаете, железнодорожные диваны, кресла с громадными спинками, загородка для подсудимых. И все это втиснуто в маленькую комнату так, что дышать нельзя. Если бы, скажем, эту мебель расставить в спортивном зале куда ни шло. Там бы эти диваны выглядели более пропорционально. А в тесноте, я говорю, они на психику давят.

Так что в этом плане я больше люблю выездные сессии. Тут как-то все человечнее получается и проще. И не то что человечнее, а, хотите верьте, хотите — нет, на первый взгляд даже как-то веселее.

Вот недавно приехал я на один завод. Заводище громадный, одних цехов, наверное, штук двадцать. Или около того.

В одном из цехов на двери разноцветное объявление: дескать, нынче в 16 часов суд по делу весовщика-вулканизатора Царева.

А возле объявления народ. Мужчины, женщины — все в спецодежде. Мужчины в основном ничего не знают и спрашивают. А женщины в основном все знают и рассказывают.

Выясняется: Царев Владимир Иванович, русский, 6 классов образования, работает на заводе давно, однажды пришел в цех вулканизации и украл там пару женских сапог стоимостью в 7 рублей 80 копеек. Все ясно.

Одно только неясно: почему все эти устные комментарии звучат в таком мажорном тоне? Я, грешный человек, даже подумал, что такое бодрое настроение создает именно выездная сессия. Но потом оказалось, что мои предположения лишены всякого основания.

— У нас на заводе сегодня юбилей! — пояснили мне. — Чего же нам унывать?

— Какой же юбилей, — спрашиваю. — Может, выпуск сапог перешагнул за какую-нибудь семизначную цифру?

— Нет, — отвечают. — Просто в этом году уже двухсотый вор в проходной задержан. С крадеными сапогами.

Порадовался и я этому сообщению. Из чувства солидарности, конечно. Хотя в то же время и удивился. Чудные, думаю, здесь порядки. На выставке, например, юбилейному посетителю преподносят памятный подарок. А тут в порядке такового юбиляр может получить срок. По сто девяносто шестой статье, части первой. Разве это справедливо?

А потом поразила меня сама цифра: двести. Поразила своей внушительностью и размахом. И, кроме того, породила она несколько мелких вопросов, которыми я просто обязан поделиться.

Во-первых, было интересно узнать, где же именно воруют сапоги?

Во-вторых, как это делается? (Понимаете, специфика дела).

В-третьих, кто ворует?

И, четвертое, почему воруют?

Вопросы, что и говорить, интересные. Только ведь и ответ на них получить не так-то легко. Но, к счастью, скоро начала заседать сессия и мало-помалу все эти вопросы прояснились в порядке живой очереди.

Заседает сессия, конечно, в красном уголке. Лучше места не придумаешь: и просторно и никому не мешаешь. Но только все равно народу набивается — яблоку негде упасть. И в проходе стоят, и по бокам, и даже в коридоре за дверью.

За столом судья Барков Иван Петрович вместе с народными заседателями дело перелистывает.

Напротив — сам Царев с конвойными по бокам. Сидит на стульчике, грустный такой, под машинку стриженный. И вид у него бледноватый. Толи от переживаний, а может, просто на воздухе мало бывает. Как-никак, в тюрьме уже порядком сидит. Участи своей дожидается.

А неподалеку от Царева дама такая солидная. В синем пальто. Глаза у нее заплаканные и смотрит на Царева с невероятным гневом. Жена его. Разве кто другой так глядеть будет? А когда удается ей поймать взгляд мужа, то начинает укоризненно качать головой. «Эх ты, дескать, достукался!»

Только эта мимика, видно, Цареву ужасно надоела. Он терпел, терпел, а потом даже вскинулся весь и рукой так красноречиво себя по горлу провел. «Дескать, что же мне, вешаться теперь? Сколько ж ты меня допекать будешь?»