Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина

Евгеническая политика в долгосрочной перспективе не принесет пользы Единому Государству. Сооружение Зеленой Стены привело к замкнутости генофонда, который в конечном итоге станет почти однородным. Спаривание между особями со схожими генотипами равносильно инцесту; согласно биологической диалектике замкнутости, спаривание тезиса с тезисом породит тезис, вот только возрастет шанс, что вредоносные гены окажутся в гомозиготном состоянии и пагубно повлияют на фенотип потомства. Антропологи давно поняли, что эта опасность служит причиной любых запретов на инцест и, в свою очередь, основой для жизнеспособной социальной организации. И действительно, есть признаки того, что населению этого чрезвычайно уязвимого общества не хватает физической и умственной жизнеспособности. В конце концов, граждане Единого Государства не знают, кто их родственники, – мы это понимаем, когда Д-503 высказывает желание, чтобы у него была мать, хотя она у него, конечно же, была [283]. Следовательно, они вынуждены полагаться на записи в лабораториях Сексуального Бюро, чтобы избежать инцеста, то есть непреднамеренного спаривания с незнакомыми им единокровными или единоутробными братьями и сестрами, а то и с родителями (Ю?). Остается надеяться, что ученые Единого Государства лучше разбираются в генетических расчетах, чем в математических.

Понять нашу реакцию на это нездоровое положение дел помогает эволюционная психология. Мы устроены так, что заботимся не только о своих собственных генах, но и об эволюционном здоровье и судьбе общества, если не вида в целом. Мы от природы склонны лезть в чужие дела, и общества, где к половой неразборчивости относятся по-настоящему терпимо, редки и, по всей вероятности, нежизнеспособны. Это одна из причин «любовного интереса» в повествовании. Этот вид инстинктивной евгеники отчасти достигается сексуальным поведением, соответствующим нашей генетической обусловленности. Так, эволюционисты отмечают, что запрет на инцест существует во всех культурах. Мы не только сами избегаем сексуальных связей с близкими родственниками, но и возмущаемся, когда табу нарушают другие.

Этот запрет нашел широкое отражение в искусстве, в частности в таких произведениях, как «Эдип-царь» Софокла или «Валькирия» Вагнера. Аналогичную угрозу «неестественного» или «опасного» спаривания мы видим в «Буре» Шекспира, где Калибан пытается изнасиловать Миранду, и в «Волшебной флейте» Моцарта, где Моностатос похищает Памину. Эти угрозы стимулируют нашу социальную и культурную озабоченность тем, что спаривание каким-то образом должно обещать здоровое потомство. Примечательно, что в «Эдипе» и «Валькирии» зло наказано: Эдип ослепляет себя, а Зигмунд убит, как и его рожденный от кровосмешения сын Зигфрид, погибающий в «Гибели богов», финальной части тетралогии. Между тем оба других упомянутых произведения завершаются браками, устраивающими зрителя: Миранда выходит замуж за сына короля неаполитанского, а Памина – за принца Тамино. Как отмечает Пинкер, «в большинстве браков мы имеем дело с женихом и невестой примерно одинаковой степени желанности» [Пинкер 2017: 459]. Вспомним также традиционную концовку сказок: «Стали они жить-поживать, да добра наживать» – в ней выражается эмоциональное удовлетворение от того, что перед нами самая здоровая (с точки зрения эволюции гоминидов) сексуальная связь, прочный союз хорошо подобранной пары, не являющейся родственниками, по крайней мере близкими.