Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина

Согласно модели, которую мы построили на предположении Тилгмана, мы узнаем, что значит быть настоящим человеком, читая литературу, подобную роману Замятина[84]. Это очень важно. Не имея в голове этого идеала, мы не смогли бы ни увидеть, насколько Д-503 приближается к полноценной личности, ни должным образом отреагировать на трагическую развязку. Кроме того, роман написан от первого лица, благодаря чему самосознание Д-503 становится нашим собственным. Поэтому повторное открытие главным героем своих психологических способностей заканчивается для нас горьким разочарованием. Мы не желаем разделять его неадекватные реакции из последней записи. Вопиющая экстирпация фантазии обрывает процесс его – и нашего – возрождения: читателю остается только признать, что наше сознание слишком богато, чтобы без риска поддаваться стеснению ограниченной средой, то есть утопией. Зато путь Д-503 к самопознанию может служить отправной точкой для нашего самостоятельного пути, по сути, стимулирует дальнейшую эволюцию сознания.

Конечно, все, о чем здесь говорилось, едва ли входило в сознательные намерения Замятина, учитывая, что в 1920 году об аутизме еще не было известно. Можно было бы упрекнуть Замятина в непоследовательности и в ошибочной уверенности, что аутизм излечим; однако следует помнить, что узнать об аутизме он мог исключительно с помощью своей интуиции и/или эстетического мышления. В остальном «Мы» – поразительное изображение глубокой человеческой проблемы, которую во многих отношениях можно назвать оборотной стороной нашей способности понимать повествование. Примечательно, что ведение дневника приводит Д-503 к действиям, удивительно напоминающим те, что рекомендуют специалисты по аутизму для облегчения состояния больных[85]. Кроме того, выявленная нами динамика подтверждает нашу гипотезу о том, что мы наделены эволюционно обусловленной психологией, которая позволяет нам хотя бы подсознательно и частично понимать такие психологические явления, как аутизм, опережая науку.

Кроме того, весьма важно, что Замятин сумел предугадать столь многое из того, что позже было описано клинической психологией. По словам Дж. Кэрролла, «повествование всегда предназначалось для передачи человеческого опыта, и так было задолго до появления “психологии” в какой-либо официальной или достоверной форме»[86]. «Мы» – прекрасный этому пример, и он не единичен. В произведениях Достоевского и Толстого современные им критики также усматривали новое, более глубокое понимание «нейротипичного» сознания. Иными словами, читатели реагировали на новаторские литературные произведения так же, как мы могли бы воспринять доклад психолога на конференции.

Наша историческая модель углубления психологической интуиции, безусловно, приложима к «Мы»; многое в романе свидетельствует о том, что Замятин черпал познания о психике у писателей, подобных Толстому и Достоевскому. Это видно практически всюду, где речь идет о снах, о бессознательном, двойниках и бесчисленных проявлениях языка тела[87]. Это не ново, но весьма важно: поскольку писатели учатся друг у друга (и у всех остальных), знание, передаваемое нам литературой, растет. С течением времени мы ожидаем от лучших авторов все более глубокого проникновения в человеческую природу, и оно включает в себя описание нормального сознания. Во многом следуя собственной модели расширения границ познания, выраженной в таких статьях, как «О литературе, революции, энтропии и прочем», Замятин опирается на наследие, полученное им от литературных и интеллектуальных предшественников.

Глава 10Самовыражение

1. Письмо как подрывная деятельность

Одним из аргументов в пользу утопии всегда было освобождение человеческого духа. Как только люди будут обеспечены пропитанием, жильем и другими предметами первой необходимости, а общественное устройство приведено в гармонию, останется только предаваться занятиям, которые на протяжении почти всей истории человечества были доступны только привилегированным слоям общества. В некоторых утопиях предполагается культурная жизнь, участвовать в которой смогут все – в духе наших предков, охотников-собирателей. В конце концов, искусство – настоящая человеческая универсалия, в той или иной форме оно есть во всех обществах – очевидно, что само это наблюдение необходимо анализировать с эволюционной точки зрения [Dissanayake 1988; Dissanayake 1992]. Очевидно, что искусство – это лишь верхушка айсберга нашей поистине неудержимой и, без сомнения, врожденной склонности к творчеству, способности, имеющей естественное адаптивное значение, настолько сильное, что потребность в творчестве трудно подавить.