Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина

Однако в утопии отведено на удивление мало места искусству, за исключением групповых танцев и хорового пения, хотя оно, наряду с философией, обычно признается квинтэссенцией «гуманитарного знания». Утопическое искусство весьма строго удерживается в рамках утвержденного этикета и ограничивается формами, лишенными как изобретательности, так и художественной жизнеспособности. Гениев, проявляющих себя в разных сферах, таких как Вагнер, Пушкин, Толстой или Моцарт, похоже, больше не существует. Может быть, гений и утопия несовместимы? По словам Г. С. Морсона, вымышленные утопические общества обычно враждебны к художественной литературе [Morson 1981: 81–84,117]. Платон попросту изгнал поэтов из своего Государства. Авторы антиутопий еще сильнее обострили конфликт между социальной инженерией и искусством, в первую очередь литературой. Всюду свирепствует цензура. В романе Хаксли запрещен Шекспир: слишком уж сильные эмоции он вызывает – режиму выгоднее, чтобы альфы и беты глушили свои чувства «ощущалками». В «1984» Оруэлла, «Рассказе служанки» Этвуд и «451° по Фаренгейту» Брэдбери (1953) книги, а вместе с ними и прошлое уничтожаются, чтобы отрезать нас от наших корней. Изречение высоко почитаемого в «дивном новом мире» Форда гласит: «История – сплошная чушь». Поскольку художественное наследие зачастую продолжает жить даже в обыденной речи, например в виде расхожих цитат из классики и литературных ассоциаций, в антиутопиях дело доходит до попыток исказить язык: самый тяжелый случай, конечно же, новояз в «1984», непригодный ни для художественного письма, ни для творческого мышления. Если литературе и дозволено существовать легально, то только в виде парадоксальных пропагандистских лозунгов («Война – это мир»), организованных митингов ненависти в Океании или отупляющей гипнопедии Мирового Государства Хаксли («Прорехи зашивать – беднеть и горевать»).

Но гони искусство в дверь, оно влетит в окно. Дикарь продолжает твердить строки из Шекспира, Уинстон Смит вспоминает английские народные стишки о лондонских церквях. Стихи нужны им, чтобы удержать ценнейшее культурное наследие. К самому поразительному средству прибегают персонажи «451° по Фаренгейту»: они берутся сохранить книги слово в слово, заучивая их наизусть, подобно тому как Н. Я. Мандельштам хранила поздние стихи мужа в самые мрачные годы сталинизма. Герои антиутопических романов на удивление часто берутся за перо и пишут, иногда совершенно нелегально, как Уинстон Смит. В «Приглашении на казнь» (1935–1936) В. В. Набокова осужденный на смерть Цинциннат пишет, чтобы острее осознать собственное положение и одновременно отстраниться от окружающей его пошлости. Во всех произведениях Набокова подчеркивается важнейшая мысль, что художественное творчество – лучшее противоядие от неряшливого мышления, характерного для тоталитаризма. Ту же идею мы наблюдаем в статьях Замятина о литературе. Как и выдающиеся литературные произведения, написанные в тюрьмах, лагерях и еще более экстремальных условиях, существование в антиутопической фантастике искусства указывает на то, что жить без него человек не может и не станет. Это также говорит о мощной, биологически обусловленной потребности в искусстве.

Почему же утопия не приемлет искусство? До сих пор мы рассматривали общие темы искусства, отраженные в «Мы» и других классических произведениях утопической фантастики, потому что художественное не что иное, как гипертрофированное изображение реального поведения, существующего вне искусства. В таких вопросах, как совместное употребление пищи, висцеральные реакции, игра и секс, искусство получает свое селективное преимущество «из вторых рук», то есть от самих этих видов деятельности. Рассматривая тему творческого письма в «Мы», мы приближаемся к ключевым вопросам биологической природы самого искусства. Конечно, нельзя сказать, что литература принадлежит к древнейшим формам человеческой культуры, но рассказывание историй, песни, танцы и пластические искусства, без сомнения, были у наших предков задолго до того, как те научились все это записывать. Поскольку традиционные нарративы воспринимались реальными и предполагаемыми слушателями как правдивые, зачастую в высшем, то есть религиозном смысле, считалось, что эти тексты передают и хранят важную информацию. В результате, как отмечает Сугияма, в глазах публики «рассказчик часто предстает как человек, обладающий особым знанием» [Sugiyama 1996: 417]. В свою очередь, «рассказчику» такая репутация и всеобщее внимание обычно идет на пользу – хотя в тоталитарных обществах бывает и по-другому: так, советская власть, запретив роман Замятина, попыталась заставить автора замолчать и наконец по просьбе самого писателя, позволила ему покинуть «рай для рабочих».