Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина

Что есть имя? Давать людям словесные обозначения, по возможности уникальные, – один из обычаев, распространенных повсеместно. Имя обычно выбирается тщательно, так как это существительное, ныне входящее в класс имен собственных, может оказать влияние на будущее положение ребенка в обществе, репутацию и – в случае особого успеха – личный миф. В результате накопления ассоциаций «в глазах смотрящего» некоторые имена, говоря словами Оруэлла, «равнее других», а иным удается достичь харизматического статуса. Порой имя становится самым ценным активом человека, и в этом качестве им часто манипулируют для вящего воздействия. Есть фамилии (или псевдонимы), простого упоминания которых достаточно, чтобы вспомнить факты, имена и порой дутое величие их носителей: Монро, Ленин, Оруэлл, Сталин или Колумб.

Не чуждый жонглированию именами Замятин часто использует их именно так. В статьях и очерках он нередко приводит фамилии целыми списками. В основном упоминаются писатели, либо современники – Белый, Ремизов, Блок, Сологуб и Горький, – либо те, кого он причисляет к классикам: Шекспир, Достоевский, Чехов и Толстой. Все это совершенно естественно для художника, сведущего в своей области. Его списки также пестрят именами важных для него философов: Ницше, Шопенгауэра, Декарта – а также математиков и ученых: Галилея, Ньютона, Дарвина, Лобачевского и прежде всего Эйнштейна. Слыша эту фамилию, мы первым делом вспоминаем не Альфреда Эйнштейна, знаменитого музыковеда и биографа Моцарта, а великого физика. Покрываясь патиной славы и времени, эти имена – благодаря тому, что мы сосредоточились на крайне ограниченной части деятельности их носителей, – постепенно приобретают мифический статус. Так же как сегодня для нас фамилия Моцарта (не Леопольда, а его более талантливого сына Вольфганга Амадея), имена могут служить знаками. В каждом случае нашему вниманию моментально предлагается особый комплекс представлений, до отказа нагруженный положительной ценностью, в данном случае самой что ни на есть положительной. Мы не «читаем Замятина» – мы читаем произведения Замятина, в том числе «Мы». То, что для нас одно замещает другое, совершенно типично и никого не беспокоит. Интересно, что некоторые имена таким же образом употребляются и в «Мы»: Д-503 говорит, помимо прочих, о Шекспире и Достоевском, имея в виду их литературные произведения. Как правило, главные идеологи великих антиутопий часто обретают в них мифологический статус. Стоит обратить внимание, как персонажи Хаксли благоговейно относятся к Генри Форду, чья конвейерная линия предвосхитила «О дивный новый мир», или с каким пиететом Д-503 у Замятина отзывается о Тейлоре, том самом, чьи теории научной организации труда находят отражение в Едином Государстве. Понятие отрицательного обаяния применимо также к злодеям, таким как заклятый враг Океании Эммануэль Голдстейн в «1984» или Л. Д. Троцкий с точки зрения сталинского СССР.

В замятинский список харизматиков входит и Колумб: его имя непосредственно упоминается в двух эпизодах «Мы». Само использование здесь его имени и личного мифа отражает структуру процесса наделения кого-то харизмой. С Хранителем, заглядывающим через плечо, Д-503 восхваляет рациональную мудрость 2 × 2 = 4:

Всякий подлинный поэт – непременно Колумб. Америка и до Колумба существовала века, но только Колумб сумел отыскать ее. Таблица умножения и до R-13 существовала века, но только R-13 сумел в девственной чаще цифр найти новое Эльдорадо [182].

Позже Д-503 в своей характерной для Единого Государства манере мышления рассуждает о круговом ходе истории. Он представляет себе движение по кругу, но неожиданно наталкивается на барьер, где 360 градусов вновь превращаются в 0 градусов.

Этот Нуль мне видится каким-то молчаливым, громадным, узким, острым, как нож, утесом. В свирепой, косматой темноте, затаив дыхание, мы отчалили от черной ночной стороны Нулевого Утеса. Века – мы, Колумбы, плыли, плыли, мы обогнули всю землю кругом, и, наконец, ура! Салют! – и все на мачты: перед нами – другой, дотоле неведомый бок Нулевого Утеса [216].

«Что из того, что лишь толщиною ножа отделены мы от другой черной стороны Нулевого Утеса?» [216], вопрошает Д-503. Но наш рассказчик мог с такой же вероятностью оказаться в положении Колумба, который так и сошел в могилу, думая, что открыл Восточное побережье Азии. Вместо этого Д-503 повторяет ошибку Галилея, ничего не знавшего о движении Солнца.