Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина

Как и многое в эволюционной психологии, эта глубинная структура выплывает на поверхность в отдельных случаях дезадаптации, когда наши поведенческие склонности, предположительно сформированные в ходе эволюционной истории, перестают соответствовать новым условиям. Как пример можно рассмотреть известные слова Б. Франклина: «В жизни нет ничего неизбежного, кроме смерти и налогов». Даже если ученые вскоре откроют генетические ключи к процессу старения, смерти пока ничего не угрожает. Как отмечают многие культурологи, в современных западных обществах принято вытеснять ее, выталкивать из сознания. Во многих произведениях Л. Н. Толстого, особенно в «Смерти Ивана Ильича» (1886), делается попытка сделать ее снова актуальной, чтобы мы по максимуму использовали свою жизнь, полностью осознавая неизбежную смерть. Но мысль о неминуемом конце может также ослаблять моральный дух и, следовательно, снижать эффективность наших действий. Ясно, что такое сознание неадаптивно для обществ, вынужденных себя защищать, – то есть практически для всех. Мы не любим думать о собственной кончине – особенно хорошо это известно агентам, продающим полисы страхования жизни, а также похоронным бюро, предлагающим «предварительные» полисы ритуального страхования. Может быть, лучше упорствовать в заблуждении, что мы будем жить вечно; здесь важную роль может сыграть религия.

Между тем налоги обязательны лишь постольку, поскольку мы верим, что их необходимо платить, и отказываемся даже предполагать другие варианты. Если бы среди нас было больше приверженцев, скажем, Г. Д. Торо, мы бы считали неизбежным гражданское неповиновение, а не налоги. Но оказывается, что мы угнетаем сами себя и ограничиваем свои мысли собственными заблуждениями – в данном случае тем, что уподобляем налоги смерти. Мы сами сделали их неизбежными, но этим дали себе возможность меньше переживать из-за их неизбежности.

Недавние исключения лишь подтверждают правило: они дают некоторое представление о том, как мы волей-неволей ограничиваем свое поведение и в результате оказываемся далеки от полной реализации своих когнитивных возможностей. В последние десятилетия специалисты по бывшему социалистическому блоку неизбежно сталкиваются со странным парадоксом. Недостатки коммунистического проекта, этой самой самонадеянной на сегодняшний день попытки создать плановую социальную утопию, конечно же послужившей Замятину непосредственным образцом, были очевидны для всех наблюдателей. С другой стороны, скорый конец этих режимов казался невозможным. Политические элиты в этих обществах казались слишком хорошо организованными, по крайней мере в том, что касалось их самосохранения. Парадокс пирамиды власти, описанный Толстым в «Войне и мире», ни в чем себя не проявлял: люди забыли, что меньшинство может управлять большинством лишь до тех пор, пока последнее с этим мирится. Напротив, политическая власть рассматривалась как перевернутая пирамида, и иллюзии, будто некоторые люди, говоря словами Оруэлла, «равнее других», было достаточно, чтобы обеспечить повиновение.

Эта иллюзия была настолько сильна, что никто не осмеливался предсказать неминуемое падение этих государств, кроме разве что А. А. Амальрика и, возможно, если исходить из нашего прочтения «Мы», Замятина. Общественное развитие, особенно в таких странах, как ГДР, было подчинено жестким марксистским принципам, то есть финализировано: политическая жизнь в буквальном смысле умерла.

В 1979 году новый папа римский, поляк Иоанн Павел II, посетил Польшу, и тогда произошло любопытное событие, предопределившее конец тоталитарной эпохи в этом регионе. На мессу под открытым небом на склоне холма под стенами знаменитого монастыря в Ченстохове собралось около двух миллионов соотечественников Иоанна Павла II. Столь массовое признание католической веры было невыгодно тем, кто рассчитывал на партийную карьеру, но, оглядев собравшихся, они, вероятно подумали: «Э, да нас здесь много». По некоторым данным, именно осознание того, что «нас много», породило и профсоюз «Солидарность», и окончательное падение железного занавеса. Десять лет спустя восточные немцы начали голосовать ногами, перелезая через забор посольства ФРГ в Праге. Они чувствовали, что их невозможно остановить, и это действительно было невозможно. Толстой оказался совершенно прав.