Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина

Тем меньше удивления вызывает то, что Д-503 и его сограждане по утопии ведут себя так, будто они в некотором роде мертвы, – они не выглядят живыми, дышащими людьми. Одно из достижений Замятина в изображении Д-503 состоит в том, что, взяв на себя большой риск нарисовать такого двумерного персонажа, он постепенно возвращает главного героя к жизни. Возрождение начинается, когда Д-503 впервые осознает, что ему свойственны сновидения, иррациональные ассоциации и навязчивые состояния, то есть что у него есть подсознание. Вопрос о том, способны ли Единое Государство и законопослушные нумера, подобные Д-503, справляться со спонтанно возникающими психическими явлениями, вскоре становится главным предметом сюжетного интереса. Д-503 неоднократно высказывает желание мыслить рационально; любое проявление бессознательного выводит его из себя. Хотя он признает, что когда-то сны считались нормальным явлением, теперь он видит в них симптом серьезного психического заболевания. Герой так расстроен, что в конце концов обращается за медицинской помощью, пусть даже это грозит удалением фантазии, процедурой, которую ему насильственно навязывают в конце романа. Он все больше и больше думает о психологии, о том, что голова похожа на дом или ядро огненной планеты, о том, что там, внутри.

По мере того как Д-503 теряет и ослабляет контроль над собственным мыслительным процессом, его внутренний опыт начинает напоминать опыт читателя. Это не всегда приятно: Замятин заставляет главного героя испытывать все больше страданий и неудобств. Таким образом, книга затрагивает в нас и мазохистскую струну, а вскоре и вовсе становится для читателя альтернативной, воображаемой жизнью и овладевает его мыслями, поскольку реальный психологический процесс берет верх над утопическим и спекулятивным, и мы обнаруживаем, что у нас в руках превосходный психологический роман. Все эти события ведут к рождению неуправляемого сознания, совсем не подходящего для Единого Государства.

«Мы», конечно же, первая великая констатация подавления свободы мысли, которое вскоре после написания романа в 1920 году на десятилетия стало главной и отвратительной чертой тоталитарных режимов. Здесь предвосхищена та распространенная форма культа личности, при которой политический лидер буквально обожествляется – так в нашу эпоху возродилось божественное право королей, только теперь оно определялось не династически. Благодаря государственной политике у нумеров попросту не возникает вопроса, на самом ли деле их государство – «величайшая и разумнейшая во всей истории цивилизация» [292], математически совершенная, неприступная для любой оппозиции и несущая в себе неизбежное политическое будущее всей Вселенной. То, что на самом деле Единое Государство всеми этими достоинствами не обладает, подтверждается событиями романа, особенно восстанием Мефи в конце, но для многих истинно верующих нумеров это мало что меняет. Степень их заблуждения говорит о том, насколько мощно действуют процессы внутреннего угнетения и наделения харизмой, особенно когда одно сочетается с другим. Все их убеждения основаны на простом самообмане – это становится ясно сразу после взрыва Зеленой Стены, когда социальный порядок на глазах рассыпается, а большая часть населения, можно сказать, «просыпается». Д-503 в шоке, когда повсюду видит повсеместное противозаконное поведение его сограждан, вплоть до открытого совокупления, – но мы-то должны были это предвидеть. Режим мог так долго властвовать над их сознанием всего лишь из-за серьезных, но вполне обычных ошибок в суждениях.

Единое Государство, как и диктатуры в реальной жизни, умело пользуется склонностью людей позволять другим думать за них. В процессе идеологической обработки Д-503 заучивает сонет о равенстве 2 × 2 = 4. Это очень точное метонимическое обозначение способа, которым Единое Государство высчитывает человеческое поведение: подавление самостоятельной мысли. В контексте «Записок из подполья» 2 × 2 = 4 для героя Достоевского означает «довершение» человека, остановку мышления и в конечном счете «начало смерти»:

После дважды двух уж, разумеется, ничего не останется, не только делать, но даже и узнавать. Все, что тогда можно будет, это – заткнуть свои пять чувств и погрузиться в созерцание. Ну, а при сознании хоть и тот же результат выходит, то есть тоже будет нечего делать, но по крайней мере самого себя иногда можно посечь, а это все-таки подживляет [Достоевский 1973: 119].