Человек на сцене

   Во всяком периоде, или даже в самой краткой фразе, представляющей схему периода, например -- "если ты хочешь меня застать, | приходи сегодня вечером", -- есть на средине фразы перелом; до него голос повышается, на нем останавливается, после него идет книзу. Эта верхняя точка нашему слуху необходима, мы ее ждем; эта остановка, как отдых на вершине горы, есть награда за восхождение, и, когда нам ее не дают, это нас повергает в состояние гнетущей неудовлетворенности. И вот, эта нота у нас почти никогда не достигается; исключения очень редки: голос не доходит до верху, сворачивает раньше; та макушка, на которой мы жаждали отдохнуть, закругляется, сглаживается. В особенности это заметно, когда первая часть периода длинная и сама состоит из нескольких колен. "Если ты хочешь меня застать, если хочешь быть уверенным, что мне не помешаешь, и если ты свободен, -- приходи сегодня вечером". В подобных фразах, если бы вести все колена непрерывно вверх, то, как бы низко ни начать, не хватит голоса, чтобы дойти до верху; нужно разбить восхождение, после каждого колена несколько опускать голос и снова подниматься, и только в последнем колене взять полный разбег, чтобы остановиться наверху. Техника этого приема удивительно выработана у французов, и Коклэн, достоинства которого можно и оспаривать, в этом деле был совершенен: его верхняя нота никогда не ослабевала, не закруглялась, не опускалась, -- она всякий раз звенела ярко, точно, метко, как будто голос упирался в предел, в звуковой рефлектор, дальше которого не нужно подниматься, а ниже которого остановиться нельзя.

   Возьмем теперь поэтический пример; выбираю опять форму условного периода, как наиболее наглядную. Начнем с равноколенного и затем в два приема прибавим по колену к первой части, -- получим три степени того же периода.

   Первая степень:

   Если есть минуты радости

   На безрадостной земле,

   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   То какие же сомнения

   Могут в душу западать?

   Вторая степень:

   Если есть минуты радости

   На безрадостной земле,

   В море жизни капли сладости

   И просвет в душевной мгле,

   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   То такие же сомнения

   Могут в душу западать?

   Третья степень:

   Если есть минуты радости

   На безрадостной земле,

   В море жизни капли сладости

   И просвет в душевной мгле,

   Если есть в труде терпение

   И в слезинке благодать,

   То какие же сомнения

   Могут в душу западать?

   Тем, кто знаком с теорией музыки, скажу, что эта остановка на кульминационном пункте, в гармонии нашей речи, соответствует квартсекстаккорду в каденции.

   До какой степени важна эта сторона декламации, можно судить по тому, что при усталости, при болезни, голос человека никогда не доходит до того, что мы назвали кульминационной точкой; он срывается, не дойдя до нее; у больного -- макушки его периодов понижаются, закругляются, сглаживаются; у умирающего -- они совсем стираются. Ясно, почему несоблюдение кульминационной точки в периодах обезжизнивает речь, а слушателя повергает в состояние такого томления, из которого один выход -- перестать слушать.

   Когда мы говорили о жесте, я заметил, что никто никогда не скажет, что интонация соответствует слову; и в самом деле, сказать такую вещь было бы нелепостью; а между тем на сцене эта нелепость осуществляется. Есть слова, к которым примешалась интонация, возвращающаяся среди какой угодно речи, -- всегда одинаковая. Это участь некоторых прилагательных: "роскошный", "великолепный"; является интонация теплая, со значительным повышением на ударяемом слоге, голос ёкает, и даже чувствуется как будто слезка в запасе. "Султан кладет к ногам возлюбленной свое царство, сокровища, дворцы с роскошными садами". Подвергается этой участи слово "весь", в особенности в косвенных падежах женского рода.

   Вообще с оттенением прилагательного надо быть осторожным; подчеркивание его вводит новый оттенок, который иногда совсем не укладывается в общий смысл речи. Султан дает приказание рабам: "Покажите ему мои великолепные сады" (а не великолепных не показывать?). Подчеркнутое прилагательное превращает именительный падеж в звательный: "Добрейший Иван Иванович сделал то-то и то-то" и "Добрейший Иван Иванович, сделайте то-то и то-то". Все это в особенности важно в русском языке, где прилагательное предшествует существительному и в силу своего места уже первенствует, настолько первенствует, что поэты переносят его, дабы сохранить подобающее значение за главным словом. Прочитайте "Молитву" Лермонтова с перестановкой прилагательных: в голос сама собой проникнет та нежелательная интонация, о которой я говорю.