Человек на сцене

   Привычки произношения подобны привычкам физическим, всякого рода подергиваниям и подпрыгиваниям. Посудите, как они должны однообразить речь актера, сопровождая его сквозь все разнообразие ролей. Здесь уже встает перед нами не вопрос об абсолютном преимуществе того или другого произношения, а для сцены столь же, если не более важный -- вопрос о соответственном произношении. Оставим в стороне правильность или неправильность: допускаю, что в жизни по вопросам произношения возможны разногласия, но когда 

актер спрашивает, как надо говорить, -- "што" или "что", -- то возможен только один ответ: смотря по тому, кого вы изображаете. И вот, критическое отношение к разновидностям русской речи, за исключением бытовых типов, почти отсутствует на нашей сцене. Ведь в жизни не все говорят "апльцыонный", есть и такие, которые говорят "апелляционный"; одни говорят "конечно", а есть и такие, которые говорят "конешно"; не все говорят "нихто" вместо "никто"; не все говорят "чуство", не все еще, слава Богу, говорят "одевать" вместо "надевать". Ведь все это категории, и актер обязан нести на сцену возможно большее число категорий, а не ту свою личную категорию, к которой он в жизни принадлежит. Бесконечная разница между речью старого барина и семинариста, -- я разумею не склад речи, а произношение тех же самых слов, и при этом я беру пример самый разительный, а сколько других. Вот это неумение расслышать, неумение сортировать, неумение ставить в кавычки такое слово, которое без кавычек не прощается, одна из безотраднейших сторон нашей сцены. Какая пропасть между актером, который в каждом слове выдает недостатки своего собственного среднего, бесцветного говора, и актером, который каждым словом как бы приглашает зрителя с ним вместе посмеяться или ужаснуться, как плохо говорит изображаемое им лицо. Плохо говорить или изображать

 плохо говорящего! Все бесконечие, отделяющее жизнь от искусства, лежит между этими двумя актерами: среди плевел сцены есть худший, нежели житейская ошибка, этот худший плевел -- житейская привычка. "Жизнь, проникающая в искусство, сказал Оскар Уайльд, есть враг, опустошающий жилье". "Жизнь и искусство, сказал Гете, разделены непроходимой пропастью". И ни один художник не рискует своим искусством так, как актер, могущий одной житейской интонацией сразу очутиться на другой стороне "непроходимой пропасти", одним 

прирожденным жестом дотла "опустошить свое жилье".

   Мне возразят: "Ну, однако, у нас оттеняют и не только бытовые говоры; у нас есть и барское присюсюкивание, и русский н, как п

 французский, произносимый в нос, и семинарское г (с придыханием), и семинарское о". Вот теперь и перейдем от недостатков непроизвольно сохраненных к сознательно воспроизводимым.