Человек на сцене

   Еще более карикатурна, чем Мольеровский акт, была шедшая в тот же вечер Шекспировская "Комедия Ошибок". Стоит рассказать построение этой картины. Поперек всей сцены высоким сводом -- мост: концы его упираются в набережную, уходящую в кулисы, изображающие "дом на право" и "дом на лево", или скорее -- намеки на дома с черными пятнами вместо окон. За мостом -- небо, под мостом виден кусок моря и на нем кормы нескольких кораблей; море и корабли писаны нарочито небрежно, но в одном месте на писаной декорации болтается красный шелковый платок, -- флаг на корме одного из кораблей: ничего не может быть сиротливее этого кусочка "реализма" среди "иллюзии" письма... Вся пьеса проводится на этом мосту: на него всходят, для того чтобы говорить, не говорят раньше, чем взошли на него, и сходят с него, когда кончили говорить. Иногда это подает повод к очень милой беготне, смешному размещению групп, картинным столкновениям, эффектам симметричности, забавно подчеркивающим тождество двух героев и их двух черных слуг, на сходстве которых построены "ошибки комедии". Все это сделано с большой затратой ума и изобретательности, но какой ужасный результат, и как невыносимо однообразно! Во-первых -- все время стучание сапог и скрипение подмостков. Затем, -- пьеса идет без занавеса, действия и сцены обозначаются тем, что через мост мерного рысью с карикатурным вскидыванием колен пробегают попарно -- воины, слуги, негры и иные безымянные участники. Как невыносимы костюмы, -- венецианские и восточные; какая оскорбительная придуманность в этих сочетаниях красного с лиловым, розового с кирпичным. И наконец, -- как они говорят! Натуралистическая реакция против "завывания" привела к полному оскудению чувства декламационной красоты: с Кайнцем ушел в могилу последний художник слова. Лучший актер Германии, Бассерман, о котором будет речь, -- из Мангейма и говорит с акцентом. Нет, от людей мне не было ни одного впечатления красоты, и не только в этой постановке. Впрочем, виноват, -- одно впечатление было, но только одно: Бассерман-Отелло в рассказе перед сенатом, и оно незабываемо; вообще сцена заседания Сената -- лучшее, что я видел в Берлине. Все же остальные впечатления красоты -- не от актеров: частью от толпы и общих сцен, но больше всего от одной особенности в архитектурном устройстве сцены. Рейнгардту удалось осуществить самое, казалось бы, неосуществимое: он дал на сцене небо, глубину воздуха, бесконечность дали. В сущности все, что хотите, можно изобразить на сцене при некоторой уступчивости воображения; одно до сих пор было невозможно: изобразить "ничто", le n'eant, das Nichts. И этого достиг Рейнгардт.