Человек на сцене

   А теперь поговорим о самом Гамлете. Все же Бассерман считается первым актером Германии, он в "Отелло" -- в первом действии -- дал нечто незабываемое, о нем можно говорить. Гамлет, Отелло, Эдип! Невольно память льнет к трем великим образам: Росси, Сальвини, Мунэ-Сюлли. В свете этих трех имен -- кто заслужит почетного упоминания? О Бассермане можно говорить. Рост небольшой, фигуры нет, голос не сильный и, должно быть, чем-нибудь испорченный, часто опускается в нижнюю часть горла, сопровождается хрипом. Не ярко и не звонко. Великих Гамлетовских возгласов не было. Знаменитое "О небо!", когда отец спрашивает его, любил ли он его, -- Мочаловское "О небо!", о котором Белинский не мог забыть, -- в той же сцене Россиевское "O profetica anima mia!" -- были проглочены, как бы сказаны про себя; возглас на кладбище, -- Россиевское "Quarantamila fratelli", которое как вулкан вырывалось из раскрытой могилы, -- пропал совершенно: все "сорок тысяч братьев" слились в плаксивом вздохе на груди Горацио. Но все же это актер умный, внушающий уважение к своей работе: все, что он делает, обдумано ради роли, а не придумано для публики. И это сообщает его игре характер художественной порядочности, принадлежности к хорошему обществу, который никогда его не покидает. Он не увлекает, еще меньше трогает, но он все время интересен: все время мысль, и ни разу мысль не приносится в жертву эффекту; все ясно, точно, определенно. Правда, никакого стремления к красоте, но зато какое уважение к смыслу, а это в наши дни разве бывает часто? Просто, близко к нам, -- никакого геройства, ни тени "первоактерства". Прекрасны все тонкие, если так можно выразиться, мимоходные сцены. Так, великолепен краткий разговор с Первым Актером, когда он спрашивает, можно ли будет вставить несколько стихов в "Смерть короля Гонзаго"; чуется трагедия в этих нескольких словах. Очень хороша первая сцена с Гильденштерном и Розенкранцем, еще лучше -- вторая, после театра, когда он клокочет от волнения и "по пути" к матери, именно мимоходом, язвит и их, и Озрика, и Полония. Сцена театра не вышла, и я думаю, от того, что Бассерман захотел невозможного. "Смерть короля Гонзаго" разыгрывается на самой авансцене, "актеры" выходят из оркестра. Король и королева смотрят на представление из глубины сцены. Гамлет у ног Офелии и не смотрит на короля: он поставил Горацио на левой стороне авансцены, прислонил его к колонне литерной ложи с поручением следить за лицом короля. Сам же он по лицу Горацио следит за впечатлением пьесы на короля, -- задача, которая, если возможна, то перестает быть интересной: ведь для зрителя в этом случае мимика Гамлета будет зеркалом зеркала зеркала. Чтобы обеспечить связующую нить этой цепи отражений, Гамлет от времени до времени щелчком пальцев подогревает внимание Горацио. Когда я это услышал в первый раз, я прямо был вышиблен из пьесы, мне показалось, что это не принадлежит к роли, я думал, -- и ушам не верил, -- что это не Гамлет, а Бассерман призывает к вниманию зазевавшегося товарища. Но потом он еще раза два повторил тот же жест, и пришлось признать, что эти щелчки действительно были внешним выражением трагической невидимой связи этих трех: короля, Горацио и Гамлета. Это, впрочем, единственный пример дурного вкуса, который я мог подметить.

   Прекрасен был взрыв после ухода короля, после всей этой чисто по-рейнгардтовски поставленной картины смятения и суматохи, -- взрыв тем более прекрасный, что при голосовых средствах Бассермана он был неожидан. На фоне этого взрыва "мимоходные" сцены с придворными были прелестны своей язвительностью: под "флейтами" и "облаками" клокотало все то, чего не стоило им говорить и чему предстояло вылиться перед лицом матери. "Мы идем к нашей матери"... Но здесь ничего не вышло. Или неизгладимые образы, незабвенные звуки, которых на расстоянии тридцати лет ничто не властно истребить из памяти, мешали мне слушать этого германца, и прелесть латинского духа в этой сцене, лучшей из Россиевских созданий, из глубины минувшего застилала мне ясность понимания?.. Ответ Полонию на вопрос о том, что он читает, был прекрасен. "Worte, Worte, Worte!" Много раздражения в первом слове и в каждом последующем все больше. Но что это раздражение, -- личное, связанное с данной минутой, -- в сравнении с безличной философией Россиевского "Parole... parole... parole". Это говорилось не для Полония: только круглый, блуждающий взор под беспорядочными прядями волос один раз останавливался на несносном старике, будто говорил: -- "А, это ты. Чего тебе?" -- и за тем падали эти три слова, и падали уже не для Полония, -- они падали для нас, для всех, для мира, для вселенной: не в этой книжке, которую он держит в руках, -- "Слова, слова, слова...", а везде "слова", все на свете "слова"; в этих трех "словах" то же, что в Эврипидовском хоре:

   Все на земле так ничтожно,

Все так случайно --

В жизни людской...