Человек на сцене

   Если не было пластической красоты, то не было и красоты психологической. Эти страшные вопросы пастуху, еще более страшное ожидание еще более страшных ответов, -- все это нарастание ужаса, которое составляет самый рост трагедии и так изумительно выходило у Мунэ-Сюлли, -- все это отсутствовало; на место этого были крики, завывания, перебои голоса от взвизга к хрипоте, но без всякой связующей нити. Эти люди думают, что кричать значит страдать, что быть жалким значит возбуждать сострадание! Где героический дух, сам себя наказавший, сам себя ослепивший и превзошедший силу рока добровольностью воспринятого страдания? Когда Мунэ-Сюлли говорил: "Lumi`ere du del, je te vois pour la derni`ere fois!" -- он своим отречением от солнца был больше самого солнца. И что за величие в осанке, что за живое изваяние: даже налету складки тоги, окутывая голову, повиновались невидимому резцу. И что мы вместо этого видели в Берлине? Истрепав, измочалив свое тело, с клоком рыжего конского волоса на лбу и перед глазами, сходил, или вернее, -- валился Эдип со ступеней и, путаясь в одеждах, возбуждая жалость к актеру, не сострадание к Эдипу, уходил он через арену между расступавшихся статистов, -- ибо уже давно не было фивян, были одни статисты... Таково последнее мое впечатление.

   Через три месяца я увидел того же "Эдипа" в Петербурге, в цирке Чинизелли. Вот, что я писал об этом представлении {"Аполлон". Летопись. Апрель 1911 г. No 7.}.

   Я был поражен падением уже и так не высоко стоявшего в моем мнении Рейнгардтовского "Эдипа". Неужели, думал я, от декабря до марта моя восприимчивость совершила такую эволюцию; и то самое, что тогда казалось мне просто плохо и жалко, теперь вызывает во мне отвращение? Я не ошибался в эволюции, но я ошибся в причине: не время совершило ее, а место. Я десять дней жил в Берлине, прежде чем попал в цирк Шумана, я "настроился на Берлин"; очень трудно противостоять атмосфере линий, красок и звуков, которые лезут на вас асфальтом, фонарями, сосисками, "Колоннами и Аллеями Победы", -- втягивают вас в эту берлинскую немецкость, в течение дня заставляют вас пропитаться ею, а вечером толкают в театр, где барышни, с лепешками из мелко сплетенных косичек на ушах, в антрактах уплетают огромные бутерброды с ветчиной. И я их ел, и тогда я мог смотреть на "Эдипа", страдал, но все же смотрел, как на своего рода "проявление", старался видеть в нем хотя "историческое место" в развитии театра. Но здесь, в Петербурге, перед суровым великолепием Невских берегов, среди всего настоящего, чем встретил меня художественный Петербург, -- выставка архитектуры, друзья "Старых Годов", наш дивный оркестр под управлением Коутса, -- каким негодованием поднимается грудь при виде этой фальши!

   Я в другом месте говорю подробно о Рейнгардтовском театре. Здесь -- лишь горячий отпечаток жгучего впечатления. И я бы хотел спросить тех, кто рукоплескал (!!), -- что им понравилось? И о ком, из актеров, кроме самого Эдипа, можно говорить? Им, может быть, понравился хор?

   Но неужели эти ползающие старики, -- точно Макбетовские ведьмы, посохами ищущие кипящего котла, -- в глазах кого-нибудь олицетворяют чуткую совесть и глубокую мудрость эллинского демоса? Или музыку Софокловой лирики вы узнали в этом скандированном харкании? Или понравился писк дворцовых плакальщиц? Чему вы рукоплескали? Зрелищу? Но был ли один костюм, была ли одна красиво поставленная группа, чувствовалась ли какая-нибудь художественность предначертаний в исполненныхдвижениях? Эта беготня взад и вперед по ступеням! Или вы думаете, -- в жизни смятение, -- значит на сцене беспорядок? Неужели вы не чувствуете оскорбительности беспорядка в искусстве, или вернее -- что где беспорядок, там нет искусства? А ведь этоузаконенный беспорядок: бесцельное взбегание, бессмысленное топтание на месте и бессмысленное возвращение. О, это хождение по ступеням, это торжество "случайности" там, где мы ждем "священнодействия"! Во всем этом беспорядке, во всем декламационном завывании -- только одно впечатление красоты и точности, -- это голос и дикция Моисси-Эдипа. Может быть, от того, что он иностранец, он с большим уважением, чем другие, относится к ясности речи. Но его дикция настоящий жемчуг. Относительно передачи роли можно с ним расходиться, но при его природных данных иной образ не осуществим. Это, конечно, не "Царь Эдип" -- не Царь, и не Эдип. Это балованное дитя природы, капризный ребенок, гибнущий под ударами судьбы, как тростник гнется под натиском ветра, -- без борьбы, без сопротивления. Его неврастенический смешок в самом конце уже совсем не уместен, -- я так и ждал что он скажет: "Gieb mir die Sonne... die Sonne..." Он, вероятно, был бы хорошим Ипполитом, хотя, может быть, у него и не хватает того, что французы называют "la ligne", и он, конечно, был бы прелестнейшим Федором Иоанновичем...