Человек на сцене

   Первый жест, механический, как я сказал, -- наименее интересный. Интересны в нем разве типические, бытовые разновидности; и то, плохие актеры так уж ими злоупотребляли, -- как приказчик опрокидывает рюмку водки, как сваха вытирает губы, отдуваясь от горячего чая, -- что они превратились в затасканные трафареты.

   Второй жест -- описательный. Это самый ужасный; это, -- вместе с некоторыми замашками произношения, о которых поговорим, -- можно сказать, язва сцены. Описательного жеста я различаю две разновидности. Первая, когда рука, следя за словом, как бы уподобляется указке учителя: мальчик выводит склады по букварю с картинками: "оса", "усы", -- указка переходит на соответственные рисунки; актер говорит: "мое сердце", "моя голова", -- рука переносится на соответствующий орган. Это жест, которым в особенности заражены итальянские актеры. Когда он играет Франца Моора, итальянец не может упомянуть о кольце, не указав правым указательным на четвертый палец левой. Это, конечно, жест скучный, ненужный, рука волочится вслед словам, -- что, кстати сказать, в корне не верно, так как жест, будучи выражением мысли, всегда предупреждает слово, как молния предшествует грому: зрительное впечатление слуховому, -- но во всяком случае этот жест не прерывает смысла, он не отвлекает нас, -- мы всегда можем, не обращая на него внимания, продолжать следить за словами. Но есть другая разновидность описательного жеста; это тот жест, который актер прибавляет

 к рассказу, которым он не прикасается к видимому предмету, а которым рисует упоминаемый, невидимый предмет; жест, не требуемый никакой необходимостью, но которым он рассчитывает показать свою находчивость, остроумие, кто знает? -- даже гениальность. Когда актер, отвечая на восклицание о том, с каким вкусом и великолепием в Петербурге даются балы, после слов: "и не говорите, на столе, например, арбуз", -- делает паузу и, сложив концы указательных перстов, разводит их дугообразно вниз и внизу сближает, чтобы этим очерченным в воздухе эллипсисом изобразить арбуз, то он этим жестом сам себе выписывает ноль за поведение: это худший из описательных жестов; он прерывает нить рассказа, отвлекает внимание от смысла, направляя его на постороннюю форму; он прямо убивает слово, и от него до искусства так же далеко, как от иероглифа до письма.

   И это в роли Хлестакова, который говорит, как льется вода, у которого по замечанию самого Гоголя "слова вылетают совершенно неожиданно", который "говорит и действует без всякого соображения".

   Не могу не вспомнить здесь об одном случае излишества соображения в той же роли.

   Вы помните: "Там у нас и вист свой составился: министр иностранных дел, французский посланник, немецкий посланник и я". Ясно всякому, кто немножко знает людей, не только Хлестакова, что весь этот перечень министров и посланников только и ведет к слову "я", -- чтобы показать кто, мол, я такой. Не так решает излишняя сообразительность: один Хлестаков после этого перечня останавливался, делал вид, что забыл что-то, чего-то ищет, и потом, как будто вдруг вспомнив, говорил: "да, -- и я", с прибавкой к тексту слово "да". Помню, что я позволил себе высказать актеру мое впечатление об этом искажении характера, тем более, что это была лишь одна подробность в общем ведении роли; но помню и то, что через день, или два, один из наших критиков похвалил этого актера за тонкость и находчивость, проявленные именно в этом самом месте...

   Возвращаемся к описательному жесту. У нас бы не хватило времени останавливаться на примерах, но приведу хотя один, самый простой, в доказательство ужасного, убивающего влияния описательного жеста на смысл речи. Я разумею привычку пальцем или рукой иллюстрировать слово "я". Она существует на всех сценах, но больше всего бросается в глаза в опере. Что же получается? Человек говорит: "я хочу, я не хочу, я разрешаю, я отказываю, я люблю, я ненавижу", и все с одним жестом, -- потому что иллюстрирует не глагол, не чувство, а местоимение, лицо.