Человек, похожий на генерального прокурора, или Любви все возрасты покорны

«…С ним разделались, что называется круто, сковырнули ногтем в один миг, он даже ахнуть не успел, как очутился в больнице, — писал Скуратов. — Мне, честно говоря, сделалось жаль его. Ведь он, в сущности, действовал как солдат — выполнял приказ. Да и после содеянного у него, похоже, совесть заговорила…. Плюс ко всему Бордюжа понял, что попал в нехорошую историю».[535]

«Он не только не разобрался в сложнейших кремлёвских интригах, но и не проявил к ним интереса. Он совершенно не понял, чего от него ждут…

К тому же ещё имел несчастье тесно сотрудничать с, которого в Кремле ненавидели и боялись. О контактах и Бордюжи соответствующим образом докладывали президенту».[536]

Формально Примаков поддерживал Ельцина, но в изложении Волошина поддержка выглядела следующим образом: «Вы видели, как Примус (тогдашняя кремлёвская кличка Примакова ) выполнил президентское поручение выступить перед сенаторами за отставку Скуратова?! — негодовал Волошин. — Этот иезуит всю свою речь наполнил проскуратовскими провокациями! Например, вы слышали эти его лицемерные риторические вопросы: „Усилится или ослабеет борьба с коррупцией, если уволить Скуратова?..“.[537]

К тому времени руководителем Администрации президента РФ был назначен, [538] ранее занимавший должность заместителя руководителя по экономическим вопросам.

Секретарём же Совета безопасности 29 марта 1999 года стал, не расставшийся при этом с должностью директора ФСБ. Если одного снимают, за то, что он не справляется, то обычно другого ставят, чтобы с этим же он и справился. Речь, разумеется, о проблеме Скуратова.

«Путин безоговорочно принял сторону Ельцина и на специальной пресс-конференции 2 апреля 1999-го уверенно говорил о „порочащих честь и достоинство Генерального прокурора поступках“. Редактор журнала „Итоги“ Сергей Пархоменко, который посвятил реконструкции событий этого ничем особенно не примечательного апрельского дня статью „Момент заблуждения“, утверждал, что именно в этот день, наблюдая за пресс-конференцией по телевизору, президент, „воздев к небу указательный палец, вдруг сказал: „О!“, и судьба Владимира Путина повернулась удивительным образом“.[539]

Что же вполне возможно. Ельцин терпел унизительные поражения, от него отходили, казалось бы, преданные люди. И в такой ситуации тем более важной казалась позиция преданного чиновника, не спешившего перебежать в лагерь противников.

« проработал в ФСБ всего год. Причём делами Лубянки он занимался ещё меньше, потому что вскоре получил вторую должность — секретаря Совета безопасности, и его вовлекли в большую политику».[540]

Однако, перестановки перестановками, а надо как-то реагировать. Тут мы вернёмся к ранее начатому разговору о встрече генерального прокурора с президентом. начал действовать: «Я вызвал к себе,,, чтобы окончательно разобраться.

На моем рабочем столе лежала папка с фотографиями, сделанными с той плёнки, результаты предварительной экспертизы, материалы заседания Совета Федерации, на котором рассматривалась отставка. В материалах экспертизы сообщалось, что анализ голоса и изображения на плёнке показал — да, на плёнке генеральный прокурор. Фотографии смотреть не стал, резко отодвинул от себя

Именно тогда в разговоре со мной впервые заявил об уголовном деле «Мабетекс», о том, что его преследуют из-за дела о взятках, которые якобы эта фирма давала Бородину и другим чиновникам. Потом он сказал ещё одну удивительную вещь, мол,, если меня оставить на посту генпрокурора, тогда за дело «Мабетекс» можно не волноваться, оно под моим контролем.

«При чем тут это дело? Надо расследовать — расследуйте. Производите все необходимые действия. Мы сейчас говорим совсем о другом,, — сказал я. — После того, что с вами случилось, я считаю, что вы не можете оставаться на посту генпрокурора. Не буду ругаться с вами, не буду уговаривать вас. Пишите заявление. Я с вами работать не буду».

Скуратов замолчал, но ненадолго. Сказал, что он считает вредным для дела, когда между президентом и генпрокурором складываются вот такие ненормальные отношения. Что он хочет работать в команде президента. Опять заговорил о деле «Мабетекс». Мол, если придёт другой генпрокурор, ему не удастся уладить это сложное дело…

Было отвратительное, мерзкое чувство, что открыто торгует уголовным делом».[541]

Естественно, в книге самого Скуратова об этом не было сказано ни слова. Он просто написал: «…Можно было послать, конечно, все ко всем шутам, закрыть глаза на коррупцию и кремлёвское воровство и пойти на компромисс, который мне постоянно предлагали Путин и Степашин — дать, например, согласие войти в состав Конституционного суда (должность, очень почётная) вместо умершего Олейника или уехать послом в Финляндию. И все бы мигом забылось, и сам бы был целее, не рвал бы на себе нервы и сердце. Но этого я не мог себе позволить».[542]

Как видим, прямо противоположное, сказанному первым российским президентом. А из двух противоположных суждений минимум одно ложное.