Чернила меланхолии

Мое имя и мое призвание – одна и та же проблема. Реальность имени утверждена вне меня, божественным актом наречения. Однако существует оно только вместе со мною; и оно станет моим созданием, поскольку я должен его избрать, освоить, сознательно принять. В результате воплощенность имени представляет собой точку контакта – бесконечно удаленную впереди от меня – между именующей меня трансцендентностью и тем еще безымянным «я», которое должно откликнуться на зов. Должна произойти встреча между свободой человеческого выбора и немотивированностью трансцендентного решения, присваивающего мне неповторимую сущность. Человек волен не узнать и отвергнуть этот зов, рискуя исчезнуть в поддельно-ирреальной жизни, стать тенью и кажимостью. Подлинность – это никогда не завершенное слияние случайного существования с вечной истиной. Недостаточно того, что мне дарована сущность, – она требует, чтобы я с нею воссоединился; точно так же недостаточно того, что вечность существует вне нас, нужно еще добиться ее, чтобы в ней через жертвоприношение поглотилось, но не исчезло вовсе человеческое время. Принимая этически свою индивидуальность, соглашаясь существовать согласно своей сущности, человек утверждает себя в своей непреодолимой конечности, каковая и есть его тварность, и такой ценой получает себя в своей бесконечной значимости. Эта новая свобода состоит уже не в том, чтобы странствовать по беспредельному царству возможностей, от одной индивидуальности к другой, она открывается нам в своей направленности на самотождественность. При определенной интенсивности религиозной веры все возможное вернется, и произойдет повторение.

Надо признать, в этом есть самотворчество. Человек заставляет себя быть, но по предсуществующему образцу («идеальной самости»), который предшествует его выбору и должен его указывать. Хотя человек этически и отдается себе, он достигает этого лишь в своих усилиях постепенно сблизиться с образом, который был ему заранее дан. Он становится собой. По-настоящему отдаться себе он может лишь после того, как будет принят. В этот миг решения, говорит Кьеркегор в другом месте, индивид нуждается в божественной опоре.

Так поиски себя приводят к встрече лицом к лицу с божественной трансценденцией – непостижимой основой всякого отдельного существования. Свое зримое лицо человек обретает от Бога, рассматриваемого как незримый лик. Отныне имя, которое он должен принять, но которое ему даровано, – имя, образующее собой личностную полноту, имя одновременно и ограниченное, и бесконечное, которого человеку никогда не воплотить вполне, – будет служить символическим представителем трансценденции. Кьеркегору кажется, что настоящее имя ждет его по ту сторону текущего момента, по ту сторону мира псевдонимов. «Многолетняя меланхолия привела к тому, что я не мог обращаться к себе на “ты” в глубинном смысле слова. Между меланхолией и этим “ты” простирался целый воображаемый мир… Его-то я отчасти и избывал своими псевдонимами»[589]. Не достигший своего истинного «я» чувствует себя изгнанным из своего имени, ему запрещено его носить: это значило бы преждевременно и ложно присваивать себе то, что должно стать последним воздаянием.

Воображаемые персонажи, которых Кьеркегор выдает за авторов эстетических книг, соответствуют низшим уровням существования, тем «наблюдательным пунктам», от которых он старается отстраниться, но которые ему нужно сначала «избыть».