Черные тени красного Петрограда

За столь обильное цитирование статистических сводок прошу у читателя прощения. Но уж очень интересные выводы можно сделать на основании сих бесстрастных цифр. Количество убийств практически не возрастает в первое пореформенное время, но ползёт в гору накануне Мировой войны и революции. С самых первых лет капиталистической перестройки и вплоть до социалистического взрыва 1917 года устойчиво и стремительно растёт количество преступлений против собственности и преступлений, связанных с неуправляемой агрессией. Российское общество становится всё более агрессивным; всё меньше ценятся в нём принципы неприкосновенности личности и имущества; рушатся устои общественной нравственности. Происходит криминальная раскачка общества изнутри. В итоге – устрашающие цифры 1909-1913 годов. К этому времени ценность человеческой жизни уменьшилась втрое, сексуальная агрессия и агрессия против личности возросла в десять раз, захват чужой собственности с применением насилия стал в пятнадцать раз более распространённым явлением. Понятно (по крайней мере, в аспекте социальной психологии), почему за этим последовал семнадцатый год и восемнадцатый, революция и Гражданская война, бандитизм, красный террор и экспроприации. В Петербурге, самом динамичном, самом передовом городе империи, все означенные процессы шли быстрее, чем в целом по стране. Отчасти поэтому ему и суждено было стать городом трёх революций.

Блатные университеты

С ростом преступности явно не справлялась российская пенитенциарная система. Да и не могла справляться: неповоротливая, не поспевающая за временем, она (тогда, как и сейчас) страдала двумя пороками – безвольной мягкостью по отношению к тяжким преступлениям и тупой бессмысленностью наказаний. Хотя Уложение о наказаниях предусматривало и смертную казнь, и длительные сроки каторги (вплоть до пожизненной), но на практике суд очень редко давал даже кровавым убийцам больше 10 лет каторжного срока. Данные судебной статистики свидетельствуют, что лишь 4-8% осуждённых по уголовным статьям отправлялись на каторжные работы; ещё около 30 % отбывали различные (в основном небольшие) сроки ссылки в «отдалённые», «не столь отдалённые», «весьма отдалённые места» или сроки заключения в работных домах, арестантских ротах, исправительных заведениях (что было несравненно легче каторги).

Что касается «политических», то они чаще всего отделывались двумя-тремя годами не слишком тягостной ссылки «в не столь отдалённые места Сибири». Типичный пример – Владимир Ульянов: за создание революционной организации «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» и за активнейшую антиправительственную деятельность получил 3 года ссылки в благодатный край – на юг Енисейской губернии, в богатую деревню Шушенское. Несколько хуже приходилось революционерам, осуждённым по уголовным статьям. Например, Иосиф Джугашвили (партийная кличка Коба) за участие в «экспроприации», т. е. попросту в ограблении банка ради дела революции, был сослан на поселение в суровые и «весьма отдалённые места» – в Туруханский край. При этом осуждённые по политическим статьям не имели права в ссылке работать, но зато получали бесплатное жильё и скромное денежное содержание. В чём состоял смысл таких наказаний и каких результатов ожидало от них государство – непонятно.

Но и самая суровая мера наказания для уголовных преступников – каторга – не только не способствовала исцелению общественных язв, а, скорее, вела к распространению настроений антиобщественных, вплоть до революционных. Как отметил ещё Достоевский, главное мучительство на каторге заключалось в бесцельности и бессмысленности каторжного быта, каторжной работы, каторжной системы отношений. Этот вид наказания был тяжек: достаточно вспомнить, что ещё в 1870-х годах осуждённые должны были пройти большую часть пути до «весьма отдалённых мест» в кандалах, пешком, по Сибирскому тракту, убийственные качества которого великолепно описал Чехов («Из Сибири»). Впрочем, транспортировка морем, в раскалённых и душных трюмах пароходов, через тропики и экватор была немногим лучше пешего этапа. Но сии муки и тяготы никого не вели к исправлению. На самой каторге осуждённых ждали нудная и бессмысленная работа, унизительные телесные наказания (давно отменённые «на воле», они применялись к осуждённым вплоть до революции 1905 года), произвол развращённой администрации, верховенство отпетых головорезов-уголовников, голод, грязь, вши и прочие прелести, прекрасно изображённые репортёром Власом Дорошевичем в сборнике документальных очерков «Сахалин».