Черный Феникс Чернобыля

В тот день 19 августа 1977 года он встал около 6.00 и, не будя домашних, решил посетить Измайловский остров, для чего он на общественном транспорте добрался до метро «Каховская», а оттуда с одной пересадкой доехал до станции «Измайловский парк» (в ту пору Андрей Никитин со своей женой Татьяной уже жили в отдельной квартире в Западном Бирюлево, ул. Медынская, д. 5, кор. 1–5). Тогда август в Москве выдался мягким, но утром того дня уже ощущалась легкая влажная свежесть, предвещавшая довольно прохладный сентябрь. Оставив позади станцию метро, он шел не спеша, ведь сегодня ему исполнилось сорок два, что еще вполне юный возраст, когда уже можно подвести некие итоги твоей деятельности, но твое тело не отягощено еще опытом слишком быстро ускоряемого после сорока пяти бега времени. Остров, казалось бы, ни в чем не изменился с того вешнего посещения 1969 года: «Увы, не часто бываешь в подобных родных для твоей души местах, хотя и живешь вроде в одном и том же городе», – невольно подумалось Андрею Никитину. Он стоял, как и прежде, на месте разрушенной большевиками церкви Иоасафа, царевича Индийского, под сенью разросшихся ив, вдыхая легкое дуновение приближающейся своей неизбежностью осени. Как тут не вспомнить слова из «Окаянных дней» Ивана Бунина («Петрополис», Берлин, 1926 год), тогда уже прочитанных Андреем Никитиным благодаря ксерокопии, предоставленной Феликсом Рожнецкиим: «Ходил в село Измайлово, вотчину царя Алексея Михайловича. Выйдя за город, не знал, какой дорогой идти. Встречный мужик сказал: “Это, должно быть, туда, где церьква с синим кумполом”. Шел еще долго, очень устал. Увидал наконец древний собор с зелеными главами, которые мужик назвал синими, – как часто называют мужики зеленое синим, – увидал сквозной лес, а в лесу стены, древнюю башню, ворота и храм Иоасафа, нежно сиявший в небе среди голых деревьев позолотой, узорами, зеленью глав, – в небе, которое было особенно прекрасно от кое-где стоявших в нем синих и лазурных облаков…

Теперь тут казармы имени Баумана. Идут какие-то перестройки, что-то ломают внутри теремов, из которых вырываются порой клубы известковой пыли. В храме тоже ломают. Окна пусты, рамы в них выдраны, пол завален и мусором, и этими рамами, и битым стеклом. Золотой иконостас кое-где зияет дырами – вынуты некоторые иконы. Когда я вошел, воробьи ливнем взвились с полу, с мусора, и усыпали иконостас по дырам и по выступам риз над ликами святых… А, как знаменита была когда-то эта вотчина!»

«Ну а сейчас тишина, – как бы подытожил про себя неожиданное проплывшие в памяти слова выдающегося русского писателя, лихо заклеймившего большевизм уже в первые недели и месяцы его существования, – причем подобное безмолвие сродни чистому листу бумаги ненаписанной книги: ее нет, но есть лист, сохраняющий молчание о ее вероятности, возможности, и требуется время в сочетании с причинно-следственной цепью, чтобы извести ее из Нави в Явь, как некогда зодчий возвел храм Иоасафа, царевича Индийского. Церковь разрушена, не осталось даже фундамента, а книги еще нет, ведь задуманное и измышленное, подсмотренное в сновидении, не всегда способно тождественно отобразиться наяву…»

Тут вдруг перед ним возникли две знакомых дамы – белая и черная, посетивших его на острове в 1969 году. Андрей Никитин трижды перекрестился. Видение исчезло, а из отделения ДОСААФ, расположившегося в южной части корпуса бывшей военной богадельни, с обеих сторон пристроенной к Покровскому собору, звенящее безмолвие бодро прорезала «Песня о встречном» Дмитрия Шостаковича, написанная на стихи Бориса Корнилова в 1936 году, когда и была разрушена церковь Иоасафа царевича Индийского:

Нас утро встречает прохладой,Нас ветром встречает река.Кудрявая, что ж ты не радаВеселому пенью гудка?Не спи, вставай, кудрявая,В цехах звеня.Страна встает со славоюНавстречу дня. <…>