Черный Феникс Чернобыля

Андрей Никитин машинально взглянул на свои часы «Слава» и крайне изумился: на циферблате было 9 часов 11 минут. Выходит, он больше сорока пяти минут стоял у места, некогда представлявшего собой церковь Иоасафа царевича Индийского, предаваясь своим мыслям. Ему же показалось, что прошло всего десять-одиннадцать минут от силы. Резко очнувшись от оцепенения, он направился к действующему храму Рождества Христова в Старом Измайлове, расположенному во дворе новой застройки, который давно намеревались закрыть атеисты Куйбышевского района г. Москвы, а бабушки из бывших комсомолок «Песни о встречном», проживавшие в этом дворе, обращались в райком и МГК, требуя немедленно закрыть у них под носом оный рассадник опиума для народа. Правда, в разгар застольно-застойного периода страны Советов к «комсомолкам-доброволкам» уже мало кто прислушивался, а потому храм выстоял. Скрипнула дверь, и Андрей Никитин, войдя в церковь, окунулся в ладанный полумрак греко-православного богослужения. Так он встретил праздник Преображения Господня и день своего сорокадвухлетия…

За стол сели в кругу семьи с женой и тещей на Медынской в 18.30: к тому времени Андрей Никитин уже успел без малого шесть часов провести в научном зале Ленинской библиотеки, штудируя литературу по древней истории и археологии беломорского края. Ему никак не давала покоя все больше и больше отдалявшаяся встреча с Рамом Рагху и Валуспатни, практически превратившаяся уже в волшебную сказку. Однако о той все еще блистающей в памяти превратности, произошедшей на песках Белого моря, напоминала слегка обожженная после принятия сомы от Валуспатни нижняя губа, начинающая ныть всякий раз, когда Андрей Никитин испытывал жажду. «Интересная и не отпускающая связь», – подумал он, сидя за столом рядом с женой Татьяной; место матери Веры Робертовны было пустым: она умерла летом минувшего года, серьезно проболев достаточный срок. «Давай, Андрей, за тебя и за твои научные и писательские успехи», – внезапно и с бравурностью в голосе сказала жена, не морщась выпив рюмку пятизвездочного армянского коньяка и прервав раздумье Андрея. В связи с неизбежным отсутствием Веры Робертовны застолье было дружным, но вяловатым. В 19.10 раздался звонок в дверь. Андрей открыл – и тут же как вихрь влетел Феликс Рожнецкий, тараторя скороговоркой: «Понимаю, старик, сорок два это самый расцвет, но у меня есть для тебя нечто». В одночасье стол украсился еще одной пятизвездочной бутылкой армянского, двумя коробками птичьего молока и двумя букетами белых и алых роз для тещи и жены Андрея Никитина. Дальше, как говорится, пошла писать губерния: Феликс зажигал своими тостами и спичами в поддержку и развитие чередующихся здравиц. В 21.49 застолье завершилось, а Феликс и Андрей перебрались в кабинет последнего для продолжения беседы, которая под влиянием винных паров начинала утрачивать свою логику, поначалу казавшейся железной. Феликс попросил конфиденциальности, и Андрей Никитин закрыл на ключ дверь своего кабинета. Рожнецкий тут же достал из своего пухлого кожаного портфеля бутылку кубинского Рома Негро и целлофановый пакет с мелконарезанным салом и выгрузил это на рабочий стол Андрея Никитина.

– Ты имел в виду такую конфиденциальность? – с усмешкой спросил хозяин кабинета.

– Ладно тебе, брат, – серьезно парировал Феликс, – кажется, есть продолжение твоего и нашего беломорского приключения.

– Тогда поведай подробности. А то вижу ты даже мгновенно побледнел. Сие говорит, что сарказм исключен.

– Какой уж тут сарказм! – мигом выпалил Рожнецкий, а на его лбу проявились крупные капли пота – Слушай, открой больше окно, что-то душновато.

Феликс стал копаться во внутреннем кармане своего портфеля и вскоре бросил на стол четыре черно-белых фотографии.

– Вот полюбуйся! Это мой подарок тебе на сорок плюс два года. Дама на фотке случайно не твоя ли знакомая. Почему-то мне сразу пришла эта мысль. Видишь, как бывает, – недоумевающе и даже обреченно выразился Феликс.

– Надо же. Так я ее сегодня лицезрел, ну а здесь, как я понимаю, она уже мертвая, и кто-то неплохо реконструировал ее миловидное лицо.

– В смысле видел? Она погибла, причем на Луне. – Феликс мгновенно покраснел.

– Слушай, брат, я не хочу, чтобы твое лицо непрестанно выдавало цвета вашего польского переменчивого бело-красного флага. А до триколора ты еще не дорос по опыту. Так что, пускай твое лицо выражает нашу советскую действительность. Стало быть, наливай!

– Не паясничай, Андрей! Фотографии, если честно, секретные, полученные по каналам нашего совместного с американцами проекта. Подальше их убирай, пожалуйста. Это тебе не безобидная порнография, за которую активно гоняют народ, а все гораздо серьезнее.

– А как тебе удалось их раздобыть?