Черный Феникс Чернобыля

Имперсональное сознание, растворенное в душевности, пожалуй, и есть квинтэссенция всей экзистенциальной философии Мартина Хайдеггера, поистине последнего классического мыслителя Германии. За пределами Бытия в своей экзистенции, которой и предстает тантра времени, ничего нет: по сути, это единственно правильное прочтение «По ту сторону добра и зла» Фридриха Ницше. Но ведь и корни еврейской Каббалы, как эзотерического учения иудаизма, пребывают и древнеперсидском зороастризме, когда евреи в период своего Вавилонского пленения VI столетия до н. э. познакомились с мистическими основами религии магов. С тех пор каббалисты заговорили о божественной пустоте, находящейся за гранью Айн-Соф – Единого Сущего или Божественной Беспредельности. Впрочем, Айн-Соф трансцендентное определение, удерживающее Каббалу в рамках монотеистического иудаизма, тогда как Ницше, а вслед за ним Хайдеггер отдалили и удалили трансцендентность, получив свою пустоту по ту сторону добра и зла. Собственно, сфер, объемлющих Древо Сефирот или Древо жизни по ту сторону ткани времени в каббалистической традиции три – Айн-Соф Аур (0), Айн-Соф (00) и Айн (ООО), отсылающих к тринитарной теологии неоплатонизма и христианства. И только за этими тремя сферами начинается абсолютная божественная пустота или пустота Абсолюта. В своей экзистенциальной концепции Хайдеггер, идя по стопам Ницше, исключая трансцендентное, сокращает неоплатоническую картину Единого Сущего до Бытия-Времени, в ткани которого исчезает имманентное себе божество. За пределами этой вселенной Хайдеггера – хаос или пустота по ту сторону бытийных начал. Все совершенно по-зороастрийски. Одним словом, Единое Сущее становится имманентным Зервану Акаране или бесконечному Времени. Однако Хайдеггер не мог признать бога времени, до конца своих дней сделавшись пантеистом в духе строгого зороастризма, в целом удачно скрываясь под характерным званием экзистенциального мистического атеиста.

Андрей Никитин сидел в своем кабинете напротив превосходного отлитого из серебра бюста древнеримского бога двуликого Януса среднего размера, размышляя о естестве времени. Он достался ему от репрессированного отца, а тот его получил от руководителя Восточного отряда рыцарей-тамплиеров Иерусалима русского экономиста и анархо-мистика Аполлона Карелина. Последнему он был вручен при посвящении в рыцари бывшим регентом ордена, замечательным французским поэтом и христианским символистом Жозефеном Пеладаном. Поговаривали, что сама эта литая статуэтка находилась в католическом эстетическом Салоне Розы и Креста и Храма Грааля, созданном Пеладаном (орденское имя Сар Меродак) в Париже в 1891 году. Впрочем, присмотревшись, всякому искусствоведу становилось ясно, что фигура воспроизведена скорее со средневекового или ренессансного образца, нежели с античного артефакта. Это, кстати, невольно выдавало ее культовый или даже квазирелигиозный характер. Она и являлась настоящей копией знаменитого Бафомета тамплиеров, которого привыкли представлять, как рогатого козла в оккультной позе, изобретенного плодовитым магическим писателем и католическим попом-расстригой Эли-фасом Леви, и которого впоследствии столь часто использовали для обличения франкмасонства римско-католические писатели-конспирологи конца XIX и первой половины XX столетий.

Разумеется, Андрей Никитин знал, что правильное теургическое использование Бафомета или Bapho-metis (по-гречески крещение мудростью) ведет к обладанию свободной энергии времени, но как приступить к ритуалу он не понимал. В эмоциональном плане на него оказала большое влияние фотография мертвой Валуспатни на обратной стороне Луны с застывшей маской смерти на ее одновременно архаическом и вечно-молодом лице. Он вполне себе представлял, что для погружения в толщу времен ему предстоит при помощи электромотора, закрепив ее на нем, раскручивать фигуру Бафомета против часовой стрелки, поскольку исторический процесс в частном и целом разворачивается по часовой стрелке. Ему было невдомек, использовалась ли тамплиерская статуэтка подобным образом и по своему прямому назначению. Он долго колебался, уклоняясь от проведения ритуала, но упрек самого себя в нерешительности все больше год от года одолевал его, сначала ноя как мелкая, но язвительная заноза, со временем превратившись в настоящую и постоянно подстерегающую помеху для жизни и писательской деятельности. Ничего не помогало, – ни алкоголь, ни друг Феликс Рожнецкий, ни шумное и некогда надменное писательское сообщество Пестрого кафе ЦДЛ, переместившееся в связи с приватизацией в 90-е итальянцами ресторана с дубовым залом и другой, полезной для коммерции площади, в нижнее кафе, где выглядело уже убого. В конце концов он перешагнул через себя…