Черный Гиппократ

— Я с ним учился, — припомнил Иванов и подсел к Фаиночке поближе. — Он огненно-рыжий и любит женщин.

— Все греки любят женщин, — согласилась Фаина, поигрывая чудной ножкой; усталость уже как рукой сняло.

Иванов расстегивал пуговицы ее плаща:

— Ты будто на пять минут — даже не разделась.

— Совсем?

Он ухмыльнулся:

— Не передергивай, плутовка.

— Ты же не приглашал.

— Приглашаю…

Сброшенный плащ медленно сполз с дивана на пол. Коленочки Фаины стали виднее. Положить на одну из них руку — это было так заманчиво. Они, наверное, такие прохладные…

И Иванов положил.

Глаза Фаины лучились теплом:

— О чем мы говорили?

— О Метаксе. Его творение разжигает меня, а ты возбуждаешь. Голова идет кругом! Ты, Фаиночка, себе цены не знаешь…

Его рука уже давно была у нее под трусиками — узенькими (пионерский галстук по сравнению с ними — простыня), кружевными, полупрозрачными. Фаиночка называла эти трусики «рабочими»: они появлялись на ней всякий раз, когда на горизонте появлялся Иванов. Его рука у нее под трусиками выделывала что-то замысловатое. Что-то африканское скорее всего… По телевизору время от времени показывают какое-нибудь полудикое африканское племя, исполняющее ритуальный танец: например, танец «охота на буйвола»… Есть охотник, есть жертва… Есть красивый возбуждающий танец. Публика, что кружком стоит возле танцующих, под конец пребывает в состоянии экзальтации… Искусная рука Иванова, его гениальная рука, выделывала под нежными трусиками Фаины такой ритуальный танец. Этот танец был — «охота на львицу». Фаиночка львицей была сейчас. Она ушла в ощущения и совершенно расковалась. Это называется: левая рука не знает, что делает правая. Обе руки Фаиночки заползли Иванову под халат — за воротник. Коготки впились Иванову в спину. Спустились чуть ниже и опять впились. Она была сейчас львицей. Глазки ее закатились, рот приоткрылся. А коготки все впивались и впивались… Такие чудные зубки были у львицы! Она дышала возбужденно, с чуть слышным хрипом. И этот хрип обещал перерасти в рычание — не порази охотник зверя в самое сердце… Но охотник был не юнец, хорошо знал свое дело. Не спешил поражать в сердце: ходил вокруг него, примеривался, иногда трогал как бы случайно… И тогда волна блаженства накрывала Фаиночку. И Фаиночка выгибалась, клацнув жемчужными зубками и вздохнув судорожно, и подавалась грудью вперед — в лицо Иванову. Охотник так жарко дышал!..

Ах, что у него за руки! И даже один палец — ах, что у него за палец! Искусник!..

Палец Иванова вдруг перестал быть охотником. И чуткая к его движениям Фаиночка вмиг перестала быть львицей. Палец стал пчелой, он вился над бутоном. Фаиночка стала цветком. Вся она стала трепещущим стеблем; главное в ней теперь было — бутон, фаиночка только ему и служила, а он раскрывался навстречу пчеле — неутомимой. Бутон готов был отдать свой нектар. И — о, счастье, о, нега! — хоботок проникал внутрь… Пчела кружила… А хоботок проникал и проникал. И не забывал охотник трогать львицу за обнаженное сердце. Содрогался стебель цветка, выпускала коготки львица… Снежно-белая грудь Фаиночки становилась вожделенным ложем для его лица…

Когда уже с горы готова была сойти лавина, когда весь нектар в цветке собрался в единую каплю, а львица раскинула лапки, сломавшись, смирившись… и приготовившись к последнему удару копья… палец Иванова замер.

Фаина подняла голову и открыла глаза. Губы ее мелко-мелко дрожали. Она все еще стояла на грани… Глаза ее были мутные (наверное, такие глаза были у медузы Горгоны), сознанием своим она была там, в бутоне; каплей нектара дразнила пчелу… Камень — тот самый камень, падение которого родит лавину, — завис на краю скалы. Иванов вынул руку из трусиков Фаины и придержал этот камень. Улыбнулся:

— Я хочу тебя там — на операционном столе…

Глаза ее медленно оживали. Фаиночка улыбнулась в ответ:

— Извращенец!

Широко раскрытым ртом он ловил ее дыхание:

— Разве тебе плохо со мной?..

— О, нет! — выдохнула Фаина. — Если б ты знал, как мне хорошо… О, Иванов! Ты гений мануального секса!..

— Только мануального?

Нектар опять растекся между лепестками; камень на скале обрел устойчивое положение; прирученная львица спрятала коготки.

— Иванов, ты играешь со мной. Я знаю. Мучить меня — доставляет тебе удовольствие.

Он любовался ее зубками:

— Я люблю разнообразие…

Он потянул ее за руку с дивана. Она встала мягко, изящно — как может встать только сильная, хорошо владеющая собой и контролирующая себя женщина. Или кошка, отлично представляющая себя в пространстве… Фаиночка сбросила туфли. Неслышно шла за Ивановым по толстому ковру, по мраморному полу, подогреваемому снизу.

Иванов держал ее за руку, потом привлек к себе и поцеловал в губы, в зубки — зубки были прохладные. Именно прохладные они его возбуждали. На теплые зубки он вряд ли обратил бы внимание…

— Ты — чудо! — сказал он.

— Ты — гений! — сказала она и уточнила: — Мой…