Черный Гиппократ

— Пожелание вполне понятное, и я, разумеется доведу его до низшего звена исполнителей. Но, думаю, в Питере это будет не просто… Ты же сам знаешь, сколько в нашем котле намешано: один из крупнейших перекрестков Европы. Да еще Азия под боком! Да угро-финнов — тьма. Хоть попой ешь!.. Не в обиду тебе будет сказано… У каждого второго карела русская фамилия. Каждый пятый карел — вообще Иванов…

— Уж просейте как-нибудь, — щеки Йыги от выпитого заметно порозовели. — Это даст нам основание поднять цены… А на деньги они, как видишь, не скупятся.

Иванов взял пачку, пролистнул ее и бросил обратно на стол:

— Это понятно! Мы же им не куриные окорочка шлем…

Часа полтора еще они попивали коньяк. За первой бутылкой на столе появилась другая. Йыги уже не любовался цветом, не наслаждался запахом, а «глушил» благородный напиток, дар солнечной Эллады, по-русски — махал рюмку за рюмкой, запрокидывая голову, заграничный лоск сошел давно, акцента прибалтийского — как не бывало; хлестал коньяк нормальный парень, можно сказать, свой мужик — бывший инженер с Кировского завода.

Говорили о том, о сем. Все больше о девочках. О политике говорить избегали, ибо оба опасались наткнуться на острые углы, и лукавить в вопросах политики друг другу не хотели.

Иванов все не приносил заветный контейнер. Решил с этим потянуть — как позволял себе тянуть Йыги с выплатой причитающихся денег. Наконец, потянув достаточно да еще выиграв блиц-партию в шахматы, Иванов посчитал себя отмщенным и принес для Йыги контейнер.

Расстались они очень тепло — едва не лобызаясь. Иванов даже поднес контейнер до «фольксвагена».

Длинноногий Йыги, пошатываясь, добрел до машины (изрядно набрался), сел за руль. На прощание хлопнул пару раз белесыми ресницами и плавно нажал педаль акселератора. Машина довольно уверенно развернулась и выехала на проселок.

Когда «фольксваген» исчез из виду, Иванов сплюнул:

— Чухонец хренов!

И вернулся в дом…

В доме Иванова ожидало развлечение. Разве это не развлечение — пересчитать деньги? А когда денег много — это уже большое развлечение.

И если давеча Иванов позволил себе, пролистнув пачку, небрежно бросить ее на стол, то сейчас взял деньги бережно. Полюбовался на пачку, даже взвесил ее на руке. Поскреб у Франклина меховой воротник. Усмехнулся. Плеснул в рюмку коньяка, но не выпил… Принялся считать, швырнув резинку в сторону камина.

У Иванова были ловкие пальцы. Тонкие и длинные. Хирургические пальцы. Помимо того, что они умели выполнять сложнейшие операции и выделывать замысловатые «штуки» — фигурки-кренделя, — они еще виртуозно обращались с купюрами. Купюры так и шелестели под ловкими пальцами Иванова, так и мелькали, сливаясь в бело-зеленую полосу. От этого мелькания даже как будто оживала ироническая физиономия Франклина. Франклин то будто вскидывал брови, то будто опускал их, то как бы шевелил губами. Иванову даже слышался его голос: «Хау мач даз зис джоб пей?» Что означало: «Сколько платят за эту работу?»

Иванов пересчитал деньги спереди назад, потом сзаду наперед, пришептывая при этом:

— Неплохо платят, дорогой, неплохо! Но могли бы и больше. Капиталисты — а забыли простой закон: чем больше вкладываешь, тем больше получаешь!

Он взглянул на часы, расправился с рюмкой, одним движением руки отсчитал (на слух!) пятнадцать сотенных и отнес их… в операционную. Потом поднялся в кабинет и спрятал пачку в сейф:

— Кое-что Блоху… Ну, а бисер сыпанем Башкирову и другим лопухам!..

Эуген Йыги был вовсе не так пьян, как выглядел, садясь в машину. Классическая уловка: хочешь притупить бдительность врага — прикинься пьяным или на худой конец больным.

Он ехал не спеша по направлению к городу. Руль держал левой рукой. Правая покоилась на контейнере, что стоял на сиденьи рядом.

Двигатель работал почти бесшумно, не отвлекал от мыслей. И пейзаж за окном не отвлекал: однообразная северная природа; изредка мелькали какие-то постройки.

У Йыги было каменное лицо. У прибалтов вообще не очень выразительные лица. Наверное, как сама северная природа…

Если б на месте контейнера сидел в кресле рядом какой-нибудь пассажир, он по «каменному» лицу ни за что не догадался бы, о чем думал сейчас Йыги. Быть может, этот несуществующий пассажир вообще усомнился бы: можно ли хоть о чем-то думать с таким лицом?..

Но Йыги думал. И думал напряженно. Думал трезво.

Ему как будто не нравилось что-то. И что-то хотелось изменить.

Глаза Йыги сверкнули:

— Сука!..

Такое не эстонское прозвучало слово. Что оно означало в данном случае, кому адресовалось?.. Не контейнеру же.

Попробуй разберись!..

Странный народ — эти эстонцы. Невыразительные лица… И трудно бывает понять, что имеют в виду, когда переходят на чисто русский язык… Акцент очень мешает. И с каждым годом акцент становится все сильнее, поскольку Эстония теперь — вот дела! — совсем заграница.

— Сука!.. — и Йыги прибавил газ.