Черный Гиппократ

— Я пытался… Потом вспомнил песню. Она про меня. Я думал когда-то, что эта песня — плод больной фантазии. Наверное, так думает всякий, у которого все хорошо. Но когда потеряешь любимого человека да еще вот так, как потерял я, — сразу прозреваешь: нормальная песня… Я ломал этими пальцами стекло, я их резал — только потому, что они не могут сейчас коснуться Вики, не могут взять ее лицо… А я так хочу быть с ней! О, я теперь понимаю того парня. Мое сердце поет вместе с ним… Вместе с ним плачет… И я этого не переживу…

— Не надо говорить так, Артур.

— …То есть пережить, конечно, пережил бы, но сразу встает вопрос, Володя: а как с этим жить? Как жить дальше?

Сказав это, Артур ушел. Нестеров раздумывал минуту: зачем он приходил? Потом решил: наверное, затем и приходил — с болью — чтобы высказаться, чтобы ношу тяжкую облегчить.

Глава двадцать четвертая

Владимир вернулся в палату. Самочувствие у него уже было неплохое. Боль практически не ощущалась — лишь изредка подкалывало в правом боку, если неловко повернешься. И ощущался постоянный зуд под правой лопаткой. В общем, болезнь позволяла Владимиру думать о чем-нибудь отвлеченном — отвлеченном от нее. А ему было, о чем подумать: и о разговоре с Алексеем, и о разговоре с Артуром, и о Вике…

Виталий Сергеевич дремал. Один из молодых ребят слушал свой плейер, другой читал какой-то журнал. С обложки журнала в палату глядела обезьяна. Во всю обложку была ее физиономия. Очень выразительные желтые глаза.

Кажется, шимпанзе…

Некое смутное воспоминание мелькнуло в голове Нестерова. Что-то в его жизни — какой-то эпизод — было связано с шимпанзе… Нестеров закрыл глаза…

На каком курсе это было?

На третьем — цикл топографической анатомии и оперативной хирургии… Зимой в том году были сильные морозы, и в зоопарке случился пожар — наверное, переусердствовали, когда топили… Во время пожара обгорела обезьяна, шимпанзе. Обгорела довольно сильно, но не смертельно. Можно было бы и подлечить, и жила бы себе обезьянка дальше. Да вот беда: вид у нее уже был не «товарный», или точнее — «не витринный», а если еще точнее, то не «зоопарковый». Печальный был у обезьяны вид. Обширные ожоги, после которых предполагались грубые рубцы… Детей только пугать такой обезьяной!.. И списали несчастную шимпанзе в медицинский институт — на опыты (как существо, максимально приближенное к человеку), для пользы науке.

На «топочке» (то бишь кафедре топографической анатомии и оперативной хирургии) ассистенты едва не передрались за возможность прооперировать; теории-то у работников кафедры было выше головы а практики хронически не хватало — руки у хирургов-преподавателей чесались, так хотелось пустить кому-нибудь кровь. И мощь авторитетов пустили в ход, и каждый бросился искать поддержки у покровителя; разные уловки в ход пошли, интриги кафедральные… Каждому хотелось вырезать у обезьяны что-нибудь лишнее — аппендикс, например, если таковой у нее был; или резекцию желудка, а почему бы и нет! — сделать. Или иссечение несуществующей гипотетической язвы… на пользу медицинской науке. А потом статейку в журнальчик накропать… Оставить след.

Пока в ассистентской в присутствии профессора решался спор — кому быть! — пока хирурги-теоретики бряцали друг перед другом доспехами, студенты (черная пока еще кость) призваны были полупьяным лаборантом помочь разложить обезьяну на столе.

Это дело оказалось непростое, ибо обезьяна сопротивлялась отчаянно и была удивительно сильна. Шимпанзе — она же Володе Нестерову до груди не доставала. И еще пятерым таким же рослым ребятам. И полупьяному лаборанту… Но они всемером не могли справиться с этой маленькой шимпанзе. Возможно, потому, что мешали друг другу… А обезьяна организовалась, разозлилась, начихала на свои ожоги и билась насмерть. Она вырывалась, царапалась, кусалась и верещала пронзительно… Благим матом!

Обезьяна понимала, что не просто так ее ухватили за лапы эти жлобы в белых халатах, понимала, что не просто так тянут ее к столу, пахнущему смертью… Обоняние у обезьян — будь здоров! Наверняка шимпанзе расслышала этот запах, исходящий от операционного стола — запах трупов.

Но они все же разложили ее. Под столом пропустили две швабры. Прибинтовали лапы шимпанзе к этим швабрам. Лаборант сделал масочный наркоз. Глаза обезьяны наполнились туманом. И животное перестало дергаться на столе, перестало верещать.

И тут пришел хирург. Белая косточка, замзав, любимчик своего покровителя и потому весьма перспективный преподаватель — Александр Прохорович… Иванов.

Иванов.

Что вырезали у несчастной обезьяны и как закончилась операция — не суть важно (после Иванова еще кто-нибудь резал, затем еще кто-нибудь и так до конца, до летального обезьяньего исхода)…