Черный орден СС. История охранных отрядов

Увидев в Майданеке и Аушвице газовые камеры, Морген понял, что расследовал одиночные случаи убийства, тогда как число убитых исчислялось миллионами. И как же отреагировал он на свое открытие? Ныне Морген говорит, что и его захватила шизофрения рейхсфюрера СС. А тогда он поделил для себя все убийства на три категории: совершавшиеся официально в рамках окончательного решения еврейского вопроса — по приказу канцелярии фюрера, а следовательно самого Гитлера, против которых выступать не следовало; убийства также официального характера — по программе эвтаназии; несанкционированные убийства «самовольного характера». Поэтому он и занимался только случаями, относившимися к третьей группе.

Почти во всех концентрационных лагерях была проведена проверка на предмет выявления «самовольства». Лагерный персонал был, однако, скор на расправу, так что заключенного Роте из концлагеря Ораниенбург, который информировал проверяющих обо всем происходившем в лагере, удалось спасти от виселицы в самый последний момент. Лагерное начальство намеревалось тем самым запугать заключенных и воспрепятствовать их контактам с комиссией. В другом концлагере загорелось помещение, в котором находилась документация комиссии, в Аушвице же в одном из подвалов исчез гауптшарфюрер СС Герхард Палитш, давший показания против коменданта лагеря Хёса.

И все же Морген добился кое-каких успехов. Из 800 случаев коррупции и убийств 200 были доведены до судебного разбирательства. Его результат: Карл Кох — комендант Бухенвальда, осужден за неоднократные убийства и казнен; Герман Флорштедт — комендант Майданека, осужден за убийства и казнен; Герман Хакман — начальник охраны люблинского лагеря, осужден за убийства и направлен в штрафную роту, Ханс Лоритц — комендант Ораниенбурга, получил взыскание, Адам Грюневальд — комендант Хертогенбоша, осужден за жестокое обращение с заключенными, направлен в штрафную роту, Карл Кюнстлер — комендант Флоссенбюрга, смещен за пьянство и аморальный образ жизни, Алекс Пиорковски — комендант Дахау, привлекался к суду, но наказания не понес, Максимилиан Грабнер — начальник политотдела Аушвица, привлекался к суду, но наказания не понес.

Но чем больше следователи проникали в тайны мира концлагерей, тем сильнее нервничал Гиммлер. В середине апреля 1944 года он приказал Моргену прекратить расследования. Приказ был для него непростым. Он отражал трудности, с которыми столкнулся Гиммлер — апостол чистоты, с одной стороны, и массовый ликвидатор людей — с другой. Вождь СС приказал обергруппенфюреру СС Полю лично руководить казнью Коха и в то же время предложил подозреваемым добровольно признаться в совершенных преступлениях, с тем чтобы они могли рассчитывать на помилование

Возвратившись в мир иллюзий, он в конце 1943 года на совещании группенфюреров СС заявил: «В целом мы можем сказать, что справились с этой тяжелейшей задачей (ликвидацией евреев), исходя из любви к своему народу. И мы не нанесли никакого вреда нашей сути, нашим душам и нашему характеру».

Не случайно Гиммлер приказал Моргену прекратить расследования в тот момент, когда тот добрался до коменданта Аушвица Хёса. Рудольф Хёс представлял собой как раз тот тип идеального эсэсовца, к которому стремился Гиммлер. Робот, но и сентиментальный отец семейства, выросший в духе антисемитизма. Некий безликий механизм, работающий по-военному, с заводской точностью и ритмом и снимающий личную ответственность с каждого в отдельности.

Историк Мартин Бросцат определяет массовое уничтожение людей как «дело тщеславных, стремившихся беспрекословно выполнять свой долг, веривших в авторитеты и щепетильных филистеров, воспитанных в духе рабского повиновения, лишенных способности наводить критику и фантазировать, принимавших с чистой совестью все на веру, легко поддававшихся уговорам и воспринимавших ликвидацию сотен тысяч людей в качестве службы своему народу и отечеству».

Ханна Арендт отмечала, что аппарат уничтожения евреев обслуживал человек толпы — как она называла немецкого обывателя в связи с отсутствием подходящего социологического термина. В нем наиболее отчетливо прослеживается разделение общественной и частной морали, в связи с чем превалирование личного и неистребимое сознание собственной непогрешности позволяли ему не считать себя убийцей.

Более того, гротескно развитое чувство буржуазной порядочности приводило обывателя к мысли, что он, по сути дела, находясь в самой гуще убийств, был лицом, глубоко переживавшим смерть других, «их возникновение и исчезновение», как лицемерно называл массовое убийство Хёс.

«Нет ничего тяжелее, как идти этим путем, сохраняя хладнокровие и чувства сострадания», — утверждал он.

Как сами каратели, так и технический персонал фабрик смерти прикрывались как броней демагогией о сочувствии, изображая из себя людей, попавших в трагические обстоятельства.