Четвертая империя. Заговор наркомовских детей

Несмотря на то, что игра/организация была отделена от обыденной жизни, она не была выключена из социального контекста. Как отмечает один из ведущих специалистов по психологии детской игры Д.Б. Эльконин, игра социальна по своему происхождению, она возникает из условий жизни ребенка в обществе[112]. Это заключение в полной мере относится к подросткам 1930-начала 1940-х, чья самодеятельная активность чаще всего разворачивалась на дефицитной стороне инфраструктуры детства и государственной политики в области воспитания.

2.1. В поисках ниши свободного общения и творчества

Школьная реформа 1930-х, с ее строгим учетом успеваемости и поведения учащихся, контролем учительства, пионерской и комсомольской организаций, вовлечением учащихся в общественную работу была направлена на формирование социально ответственной личности, способной выполнить свои обязательства перед социалистическим Отечеством. Введенные изменения порывали с концепцией автономности ребенка и задачей развития его индивидуальности, на которые еще ориентировалась педагогика 1920-х гг[113]. Для многих подростков пребывание в среде, перенасыщенной деспотическими требованиями и не оставлявшей зазора для удовлетворения личных релаксационных, коммуникативных, познавательных и прочих потребностей, становилось тяжелым испытанием. Как следствие даже у благонамеренных школьников нередко возникал запрос на объединение с себе подобными ради разрядки и сатисфакции. Подобные образования складывались скорее в дополнение, чем в пику школе и другим институтам, которые не могли предоставить им подходящей ниши. При различных степенях конформности и разной специализации под общий знаменатель такие группы подводило стремление вырваться из-под дисциплинарной власти, с ее технологиями производства «нормализованных субъектов», в пространство свободного общения и творчества.

Как пример конформной реализации указанных побуждений можно привести группу из 11 старшеклассниц, комсомолок и хороших учениц, из г. Постышево (ныне Красноармейск) Донецкой области. Назвавшись «Союзом отважных», группа разработала свою программу, которая включила следующие положения: «Никогда не ссориться, а если поссоримся, сейчас же… мириться, всегда выручать друг друга из беды, несмотря ни на что, помогать друзьям в их беде, никогда не обижать друг друга, исполнять приказания Союза, что бы то ни было, делиться хорошими вещами, жить честно и бороться с некультурностью. Делиться конфетами»[114]

. В повестку первого же заседания вошли пункты: 1. утверждение программы; 2. организация вечеринки; 3. сбор средств и обсуждение сметы; 4. кто кого любит?»[115]. Деятельность («организация вечеринки», выяснение «кто кого любит») как будто демонстрировала сугубую аполитичность и дрейф от комсомольской повестки в сторону камерного девичьего общения, с интересом к гендерным отношениям, одежде, развлечениям. Однако то, от чего бежали девушки — избыточное давление социального окружения с его символической властью, настигало их в самой структуре всего предприятия. Название организации, отсылающее к героическому этосу советской культуры, императивы честности, дружбы, «культурности», восходящие к соответствующим топосам печати и пропаганды, межличностные отношения по типу молодежных коммун («делиться» «хорошими вещами» и «конфетами»), показывали гипер-социализацию, ограничивавшую свободное творчество в намеченном деле. Причина, по которой эти девушки попали в объектив комсомольского мониторинга, заключалась в осуждении информантом их пассивной позиции в комсомоле и активной за его пределами.

Другая группировка школьников из Рославля, выявленная в 1936 г., сложилось вокруг литературного журнала, вначале называвшегося «Грусть века», а затем переименованного в «Серапион» — в память о литературном объединении «Серапионовы братья». Судя по намерению руководящего ядра выяснить мнения читателей о символистах и имажинистах, а также поклонению С. Есенину, «коньком» журнала должен был стать Серебряный век русской литературы с его декадентскими тенденциями. В соответствии с обозначенными приоритетами учредители и постоянные авторы, как сообщал информант, собирались «писать обо всем том, что отвергнуто нашей современной советской литературой (грусть, тоска, скука, упадничество, маловерие, нытье и т. д.)». Данная позиция манифестировалась в стихах первого же выпуска, которые выражали разочарование жизнью и даже готовность с ней расстаться:

Скука жить не дает,Ходишь вечно мрачный,

Пессимизм меня зоветВ гроб дубовый, страшный.