Четыре жизни. Хроника трудов и дней Павла Антокольского

На грандиозной исторической сцене сменяют друг друга события и люди — то выступают русские императоры Петр и Павел, то уходит в небытие Николай, то «щелкает по позвонкам» нож Гильотена, то колышет знамена революционный Петроград 1918 года, то разбивается насмерть «цирковая бельгийка», то гремит «стократный раскат» Девятой Симфонии.

И весь Двадцатый Век. И быль Уэллсова о Двадцать Первом Веке Прошли Театрами для кукол и калек И гримом клоунским легли ему на веки.

В то же время сквозь театральные ассоциации поэт не может не ощущать могучий и неотвратимый ход Истории. Это она влечет в свой «сорвавшийся крутень» последнего русского царя, она возвращается в города солдатами «с фронта и тыла», она цокает копытами по торцовым мостовым революционного Петрограда.

Пока еще, повторяю, Мельпомена побеждает Клио. Этим и определяется очень многое в первой книге Антокольского.

Но уже не за горами то время, когда Клио решительно возьмет верх над Мельпоменой и, отнюдь не отказываясь от содружества с ней, будет тем не менее безраздельно властвовать в поэзии Антокольского.

В «Стихотворениях» есть и некоторые юношески броские, слишком нарядные и звучные строки. «Ночь саламандрой летит из реторты и мандрагорой цветет мертвецам...» Инструментовано эффектно, ничего не скажешь!

Молодой поэт не прочь позабавиться звукописью: «Хлынули ржавые красные волосы волнами вольности к голым плечам...» Это из стихотворения о Шарлотте Корде. И еще: «Как в этой брани сиротской сирой сирене внимать? Как в этой серости серной веровать сирой сирене...»

Последний пример взят из небольшого цикла о Волге и Каме, стоящего в книге несколько особняком.

Летом 1921 года Третья студия МХТ (вахтанговская студия) отправилась в гастрольную поездку по Волге и Каме.

Антокольский участвовал в этой поездке. Ему было уже двадцать пять, но он впервые надолго выехал из Москвы.

Поездка вызвала к жизни несколько стихотворений — «Волга», «Кама», «Пермь», «Малярия». Они занимают в кните особое место: их продиктовали не театральные или литературные ассоциации, а непосредственные жизненные впечатления.

Впечатления эти были, увы, безрадостны: не забудем, что шел двадцать первый год, оказавшийся особенно тяжелым для молодой Советской страны. Голод и неизменно сопутствующие ему эпидемии косили людей, и казалось, не было силы, которая могла бы положить предел всенародному бедствию.

В стихах о Волге и Каме Антокольский рассказал о том, что увидел на берегах великих русских рек. А увидел он выжженные солнцем поля и толпы людей, на каждой пристани отчаянно штурмовавших пароход в надежде спастись от голодной смерти:

И опять пристаней сатанеющий гам, И над каждой голодной душой — Та же смерть, что грядет по крутым берегам В рыжих язвинах, с кладью большой.

Вдобавок ко всему Антокольский заболел в Перми малярией и попал в больницу. В пермской больнице и услышал он скорбную весть о кончине Александра Блока.

Первая поездка поэта по стране — первая его вылазка за пределы студенческих аудиторий, театральных залов и литературных кафе — принесла несколько стихотворений, проникнутых одним и тем же горьким и безысходным чувством: «Истлели кости, кольца, кубки, камни; шли сосны вверх, как затяжное горе». Душа поэта была так потрясена всем увиденным, что просто не вмещала ничего другого.

В 1923 году Антокольский впервые выехал за границу. Вахтанговцы побывали в Швеции и Германии. Антокольский участвовал и в этой поездке. Она сыграла в его жизни значительную роль.

Много лет спустя в книге «Сила Вьетнама» поэт писал: «В начале двадцатых годов я впервые побывал за рубежами нашей родины, на Западе, и всем инстинктом художника ощутил прикосновение к темам и образам, которые определили мою работу на очень долгий срок. И действительно, тема кризиса и гибели капиталистической культуры почти вплоть до второй мировой войны главенствовала в моих стихах и поэмах».

Впервые оказавшись за границей, поэт увидел «страшный черно-золотой мир ночной Европы»: сытое самодовольство избежавших войны шведских буржуа, горы коровьих и свиных туш в мясных лавках Стокгольма и сразу после этого — голодный Берлин с безногими инвалидами на тележках и костлявыми проститутками.

В Берлине Антокольский пробыл около месяца. «То, что смутно мерещилось в Стокгольме, — пишет он в «Повести временных лет», — тема гибели буржуазной культуры, — здесь стало отчетливым заданием, начало находить выражение в стихах».

Стихи о Швеции и Германии, составившие вторую книгу Антокольского — «Запад» (1926), когда-то казались автору «мандатом для входа в актуальную советскую поэзию». Так оно и было. «Стокгольм», «Белая ночь», «Камень», «Ночной разговор», «Гроза в Тиргартене» — эти стихи, проникнутые острым чувством времени, продолжают существовать в нашей поэзии и поныне.