Четыре жизни. Хроника трудов и дней Павла Антокольского

А вот вошедший в книгу раздел «Обручение во сне» действительно открывает в поэзии Антокольского новые грани. Повторяя название ранней стихотворной пьесы, поэт впервые вводит нас в свой лирический мир. Эта новая грань поэзии Антокольского ничем не отделена от остальных, нам уже достаточно хорошо известных: поэт и здесь остается самим собой. «На жуткий просцениум стужи бьют свечи несбыточных зорь», — только по этим двум строчкам, я думаю, можно безошибочно узнать автора. Романтическая интонация продолжает господствовать и в лирике Антокольского, поэт остается верен привычному кругу театральных образов и представлений: «Будешь теперь Антигоной всем, кто ослеп в эту ночь?»

Во всем оставаясь верен себе, Антокольский в то же время выступает в новом обличье. Романтическая любовная лирика отныне будет занимать почетное место едва ли не в каждой его книге.

Мне снился накатанный шинами черный асфальт, Косматое море. Конец путешествия. Ветер. И женщина рядом. И осень. И стонущий альт Какой-то сирены, какой-то последней на свете.

В «Третьей книге» Антокольский впервые обращается к образу Пушкина, чтобы не расставаться с ним на протяжении всей своей жизни.

Со стихотворением о Пушкине соседствует «Ремесло» — одно из программных стихотворений Антокольского.

Автору «Сына» всегда было в высшей степени свойственно острое ощущение трагического в жизни и поэзии. Оно ясно сказалось уже и в первой его книге — ведь Мельпоменой греки называли именно музу трагедии. В этом своем качестве, как уже говорилось выше, она и выступает в «Стихотворениях».

В «Ремесле» есть строки: «Неприбранное будничное горе — единственная стоющая вещь». И дальше: «На собственной золе ты песню сваришь, чтобы другим дышалось горячо».

Здесь выражено поэтическое кредо Антокольского, во многом определившее всю его дальнейшую работу в поэзии. «Сумерки трагедии» — под таким названием он много раз публиковал в своих книгах большой цикл стихов, так или иначе посвященный трагическому в жизни и искусстве. Обо всем этом мне еще предстоит говорить в связи с поэмой «Сын», где трагический пафос поэзии Антокольского нашел свое высшее выражение.

«Третья книга» появилась в 1927 году, а через год Антокольский снова отправился с вахтанговцами за границу. На этот раз театр ехал в Париж, на международный театральный фестиваль. Путь лежал через Польшу, Германию, Бельгию. В Париже Антокольский пробыл девятнадцать дней, но у него было ощущение, что и до первого свидания с городом он знал его вдоль и поперек. Все казалось ему давно знакомым: и Собор Парижской богоматери, и Лувр, и Консьержери. Еще бы, ведь он уже был автором «Санкюлота», а в его письменном столе лежала рукопись «Робеспьера и Горгоны»!

Париж мелькнул как метеор, и вот уже вахтанговцы после триумфальных гастролей вернулись в Москву, и осталось только вспоминать конных ажанов у театральных касс, шумный успех «Принцессы Турандот», Керенского на премьере «Виринеи», Латинский квартал, Сорбонну, могучую голову Бальзака, вылепленную Роденом, встречу с Цветаевой. Марина Ивановна подарила Антокольскому свою вышедшую уже в эмиграции книгу «После России».

Поездка в Париж, конечно, не прошла бесследно. Возник цикл стихов, который удалось включить в подготовленную еще до поездки книгу «1920 — 1928» (впоследствии Антокольский не раз будет выносить в заглавия книг точные даты: «1920 — 1932», «1933 — 1940»). Новые стихи, впервые печатающиеся в этой книге избранных произведений, отмечены звездочками. Таковы все стихи о Париже: «Балаган», «Химеры говорят», «Химеры действуют», «Бульвар Сен-Мишель», «Манекен», «Итог».

Первые парижские впечатления поэта носят, так сказать, мемориальный характер:

Здесь висельник Вийон шептал за кружкой пенной Распутные рондо сорбоннским школярам. Здесь, может быть, Бальзак, мрачнея постепенно, Распутывал ходы житейских дрязг и драм.

Через несколько лет Антокольский напишет стихотворение о Бальзаке, а Вийону посвятит целую драматическую поэму.

Но и на первых порах он не только фиксирует исторические образы, но сопоставляет их с тем, что возникает перед его глазами сегодня: «И вот едят и пьют. Ползут в музеи. Лезут на вышку Эйфеля. Болеют и блюют». Поэта окружает «обугленный мир», ненавистный юным и отступающий перед всяческой мечтой.

Вывод, к которому приходит поэт, беспощаден: «Так, может, для того и вешали Вийонов, чтоб этот висельник сосал свой ситронад!»

Таковы первые впечатления от вновь увиденного «страшного черно-золотого мира ночной Европы». Тема кризиса и гибели буржуазной культуры, возникшая в стихах о Швеции и Германии, получает в стихах о Париже еще более острое решение.