ЧиЖ. Чуковский и Жаботинский

11 января. Altalena может возразить мне: — так что хотя в публицистику и вошли новые плодотворные идеи, но идеи это специальные, не имеющие широкого захвата и не способные руководить нами в повседневной жизни нашей, — не о таких говорил я в своем фельетоне. Они не могут конечно отразиться в изящной беллетристике, в произведениях общего характера, так что литературная критика и впрямь без пищи осталась, а, с<тало> б<ыть>, его утверждение о ненадобности этой критики ни на каплю силы своей не потеряло…

На это я отвечу, что действительно — идеи, изложенные мною в конце этой схемы развития русской публицистики, носят несколько специальный характер, — но это ничуть не помешало им на улицу выйти, сделаться предметом художественного творчества и ярко отразиться в общем сознании. Только дело в том, что пока они дошли до улицы, они так изменились по дороге, форма, в которую облеклись они, до такой степени не похожа на их первоначальную форму, что с первого взгляда кажется, будто имеешь дело с двумя различными идеями. Это потому, что иногда содержание мысли нашей, разжижаясь и падая до понимания улицы — совершенно теряет свою логическую сторону, и у него остается одна чувственная, красочная сторона. Так что получается не стройный ряд научных положений, определяющих ваше поведение — в случае признания их правильности, нет, до улицы идея доходит в виде требования, крика, проклятия. Но, повторяю, связь между этими двумя сторонами есть. Так, напр<имер>, в данном случае публицистика вопреки утверждению г. Alt занимается разработкой тех вопросов, которые именно теперь (а не 40 лет назад) выдвигает жизнь наша, те же вопросы затрагиваются и в художественных произведениях изящной литературы русской — о том же толкует и критика…

Содержание их всюду одно и то же. У меня совершенно нет места, но я все же хоть намеком иллюстрирую это положение; укажу хоть две-три черты. Бел<летристика> наша прославляет гордую, сильную личность — энергичную, страстную, «умеющую желать», и публицистика привлекает наши симпатии на сторону нового нарождающегося общест<венного> класса, руководясь, конечно, не субъективными вкусами, и жестоко борется с нашими «хозяевами исторической сцены», с этими неподвижными, самоуверенными, заплывшими жиром лавочниками — накопителями, жизнь которых ведется исключительно по их приходо-расходной книге, с этими имущими и просвещенными представителями нации. И если г. A спросит, что же общего в этих двух направлениях? <…>, — я отвечу, что их объединяет:

— Бытовое их значение, заключающееся в той антитезе действительности, которую с такой силой выдвинула наша литература. Укажу хотя бы на то, что горьковский босяк — эта абстрактная фикция, созданная, однако, не в кабинете, а на улице, — характеризуется всеми противоположными буржуазии чертами, и характеристика эта сделана самой жизнью, а не теорией. Девиз босяка: энергия ради энергии! На приложение этой энергии, на выгоду глядеть нечего! — во-первых, представляет собою с философской стороны сущность учения индивидуализма, ибо поэтому количество затрачиваемой ею энергии — единственным проявлением личности, единственным ее атрибутом служит, а качество этой энергии, оценка ее это чуждые индивидууму общественные наслоения, на которые совсем не нужно обращать внимания при суждении о личности. Отсюда прославление силы — как единственного достоинства. Добр ты или зол, нравствен или порочен — это неважно. Важно одно: с какой силой проявляются в тебе эти качества; во-вторых, с социальной точки зрения принцип этот представляет собою и в основании своем и в цели — реакцию против имущих и просвещенных представителей нации, их тяжелого гнета — <нрзб.>, И смысл этого принципа, смотря на него с отвергаемой им утилитарной точки зрения — в том, что муки родов при нарождении нового общественного класса будут значительно облегчены. Итак, из специальной идеи вытекают другие, имеющие настолько общий характер, что вполне пригодны для оценки окружающей действительности, и это ускользнуло от взора г. Alt.

Его смутило то, что одна и та же идея проявляется в нескольких формах.

В поисках новых общественно-этических руководящих идей он не заметил их в нашей изящной литературе только потому, что там они приняли несколько философский оттенок, переоценки всех ценностей. Эта шумная и громадная работа индивидуализма — кажется ему где-то там в эмпиреях витающей — и потому он не удостаивает ее внимания. Ему кажется, что нынешняя литература учит нас действию, чтобы мы, научившись, исполнили идеи, завещанные предыдущей эпохой…

Я старался показать, что вовсе не к выполнению старых планов зовет нас литература, что на нас волною нахлынули новые — я отметил их цели и причины; расширим вопрос вообще: бывает ли с нашими идеями когда-н<и>б<удь> так, как это кажется г. Altne.

Он представил себе род жизни таким образом?