Дарвин и Гексли

Никоим образом не посягая на роль авторитета в области этики, Дарвин не задается целью подробно осветить нравственный опыт человечества, и ему не всегда удается избежать путаницы, непоследовательности. При всем том общая его установка вполне ясна. В широком понимании совесть — это продукт эволюционного процесса; в частности же ее порождают прежде всего симпатии к себе подобным и гражданские чувства, подкрепляемые убеждениями, а затем рациональное рассмотрение последствий своих действий, развитие идеи долга, которое у людей тонкой духовной организации может подниматься выше пустых условностей. Прежде чем приступить к проблеме нравственности, Дарвин усердно готовился: читал Бэна, Милля, Адама Смита, Юма, Бэкона, даже Марка Аврелия[173]. Круг его чтения свидетельствует о том, что он принадлежал к традиционному для англичан направлению Шафтсбери[174] и утилитаристов, а его образ мыслей — о том, что ему, как и Джону Стюарту Миллю, обычно удавалось преодолевать свойственную этой школе ограниченность. Вслед за Смитом он подчеркивает значение человеческих чувств, вслед за Юмом — иррациональную основу поведения. Однако он предпочитает не вдаваться в тонкости умозрительных построений утилитаристов и отчасти, избегает свойственной им тенденции превращать нравственное сознание в нечто вроде эпикурейского баланса, приятного и неприятного. Сколько возможно он держится, с одной стороны, общих положений, подсказанных здравым смыслом, а с другой — проверенных фактов поведения животных. Вообще говоря, он ясно видит, что сущность нравственной жизни заключается в борьбе между долгом и желанием, что добродетель и счастье зависят прежде всего от смирения и самопознания и затем от воли и разумной дисциплины.

Его рассуждения о человеке в обществе себе подобных столь же основательны, но менее внятны и определенны. В пределах каждой человеческой общности физическое, умственное и нравственное совершенство поддерживается как естественным отбором, так и сознательным воспитанием. Нововведения, имеющие социальное значение, распространяются внутри общности путем подражания, а за ее пределами — Бейджотовым естественным отбором общностей. Дарвин лишь отчасти согласен с доводами Грега и Гальтона о том, что цивилизация способствует выживанию слабых и неудачливых. Преуспевающие люди в разных слоях общества оставляют, как правило, более многочисленное потомство; число же увечных, уродов, правонарушителей, наоборот, имеет тенденцию сокращаться. Общий вывод, по-видимому, таков: биологическое развитие протекает у всех народов очень медленно, а социальный строй у некоторых народов развивается очень быстро.

«Происхождение человека», бесспорно, поддержало общую тенденцию к натурализму, указав, однако, вместе с тем путь к усложненному, осмотрительному, критическому натурализму, который выделяет в необозримой области органических явлений не только коренное единство, но и четкие различия. Дарвин подчеркивает, что, по мере того как человек все более приобщается к цивилизации, процесс естественного отбора на всех его высших, определяющих ступенях переходит в сферу этики. Дарвину несвойственно низводить все на свете к общности происхождения. Его едва ли упрекнешь в том, что люди у него слишком звероподобны, у него скорей звери слишком уж человечны. Что же касается метода, Дарвин, разумеется, чрезвычайно современен, делая упор не столько на анализе субъективных ощущений, сколько на поведении.

Первая часть «Происхождения человека» завершается главой о расах, возникновение которых Дарвин стремится объяснить на основе полового отбора. Отсюда ему остается один шаг до мастерского tour de force[175] в трактовке проблемы пола, когда он объясняет все для того, чтобы объяснить хоть кое-что. Короче говоря, он разбирает еще одну форму биологической борьбы — борьбы ради обладания самкой, когда самцы данного вида не только дерутся друг с другом в прямом смысле слова, но и состязаются в любовных танцах, выставляя напоказ свое роскошное оперение и иные украшения, наперебой соперничают, пытаясь отличиться кто пением или иными звуками, кто сильным запахом, и так одна эстетическая вычурность накладывается на другую, пока принцип полезности не уступит место принципу красоты. И за всем этим смотром искусства, рожденного инстинктом, скрыт внутренний накал любовного томления. Ничего не скажешь, «Происхождение человека» определенно сообщает новые и буйные краски дарвиновской картине природы!