Дарвин и Гексли

Возвращаясь, наконец, в заключительных главах к человеку, Дарвин объясняет различие меж расами несхожими представлениями мужчин о женской красоте. Негры чернокожи и плосконосы оттого, что их далекие предки отдавали предпочтение чернокожим женщинам с приплюснутыми носами. Таких женщин брали себе самые сильные и крепкие мужчины, наживали с ними больше детей, чем их слабосильные соперники, и, таким образом, достигали в пределах своего племени — а в конечном счете и своей расы — наиболее близкого подобия своему идеалу. Дарвин утверждает также, будто благодаря половому отбору женщины становятся более нежными, ласковыми, заботливыми, а мужчины — более отважными, деятельными, разумными, снова доказав тем самым, что биология все-таки кровно викторианская наука. Эти три первостепенных мужских качества, по мнению Дарвина, тесно связаны друг с другом. В наивысших своих проявлениях они составляют особый дар, который заключается преимущественно в «терпеливости» или «неотступном, несгибаемом упорстве».

Выхода в свег своей книги Дарвин ждал в обычном для него состоянии: с виду — изнеможение, полный упадок сил, а в глубине — жаркие уголья нетерпения и любопытства. Он уверял всех, что не знает, стоило ли вообще писать эту книгу. И наряду с этим требовал, чтобы Мэррей присылал ему все оригинальные отзывы и замечания. Автора ждала приятная неожиданность: широкий читатель принял книгу весьма благосклонно. Правда, какой-то вспыльчивый субъект из Уэльса все-таки обозвал Дарвина в частном письме «старой обезьяной с мохнатой харей и тупой башкой». Но в целом, как с изумлением обнаружил Дарвин, заранее готовый выдержать новый шквал благородного негодования и ханжеских поношений, все были изрядно заинтересованы и ничуть не скандализованы.

«С критиками мистера Дарвина произошла отрадная перемена, — авторитетно заключил Гексли, как наместник Дарвина за пределами Дауна. — Смесь невежества и наглости, свойственная на первых порах большинству нападок, которым он подвергался, уже не является более прискорбной отличительной чертой критики, исходящей от антидарвинистов».

Непривычная вежливость — бесспорная дань признания автору «Происхождения видов», — пожалуй, едва ли была внушена «Происхождением человека». Слава его новой работы могла бы стать долговечней, если бы церковники сразу же не выказали к этой книге столько терпимости. Сэр Александр Грант, глубокомысленно выступая в защиту ангелов на страницах «Современного обозрения», побрюзжал немного, почему-де Дарвин так лестно отзывается об обезьянах и так дурно — о консерваторах и духовенстве, но и он не выказал признаков благородного негодования или глубокого потрясения. Дарвин, как он считал, просто изложил «теорию Эпикура, убрав из нее атеизм». Окончательный приговор Гранта, вынесенный с легкой зевотой, гласил: «По-настоящему нового здесь очень мало».

Самого худшего Дарвин ждал от ученых, в особенности тех, кто одной ногой стоял на религиозных позициях. «Уж, верно, не миновать мне нескольких ударов Вашего острого, как стилет, пера», — писал он Аза Грею. В известном смысле, он не ошибся. Ученые большей частью были в восторге от его научных достижений, однако нашлись такие, которых не устраивали его взгляды на богословие. Уоллес по обыкновению не скупился на хвалу, но остался при своем мнении: чтобы создать человека, требуется нечто большее, чем естественный отбор. Католик Сент-Джордж Майварт — его «Генезис вида» вышел в свет сразу же после «Происхождения человека» — согласился с Уоллесом, прибавив, что образование новых видов, в частности, следует объяснить действием телеологических сил, заключенных в организме. Майварт считал также, что нравственность по Дарвину содержит в себе слишком мало самосознания и разума. С другой стороны, он не только признал эволюцию, но, ссылаясь на средневекового иезуита Суареца, объявил, что она находится в соответствии с доктринами католической церкви.