Дарвин и Гексли

Приблизительно в это время Эмма неприметно для всех стала куда шире смотреть на вещи в вопросах религии. Сорок лет застольных бесед об эволюции не прошли даром. Уважать славу Чарлза — значило считаться с фактами, которые приводил, а считаться с этими фактами — значило отрицать всемирный потоп и райские кущи. Теперь Эмма восхищалась епископом Коленсо, впрочем, пожалуй, больше его дружбой с кафрами, а не враждой с Ветхим заветом. «У настоятеля Стэнли хватило духу попросить, чтобы он произнес исповедь в Вестминстерском аббатстве, — писала она, — но Коленсо отказался и заявил, что не затем приехал в Англию, чтобы добиваться чего-то для себя, и не желает создавать шумиху». Она стала также проявлять любовный, матерински-участливый, хоть и довольно смутный, интерес к ученым занятиям Чарлза. Он был совсем как маленький, ее муж, трогательный, увлеченный, вечно занятый своими затеями с дождевыми червями да примулами. «П. поглощен кустарником desmodium gyrans, — писала она Генриетте, — вчера вечером наведывался смотреть, как он спит. Кустик спал как убитый, только боковые листочки ходили ходуном — в дневное время он такого не видывал».

«У П. счастье, — писала она немного спустя, — нашел на краю поля два старых-престарых камня, вросших в землю, теперь ему рабочий их выкапывает — и все из-за червей. Надо сходить отнести ему зонтик». Чарлз начал исследовать, каким образом дождевые черви, роясь в земле, хоронят камни. Логическим апогеем его увлечения этими скромными существами явилось грандиозное событие: он посетил Стоунхендж[190]. «Боюсь, как бы П. не вернулся полумертвый, — писала накануне Эмма, — два часа поездом да потом еще двадцать четыре мили на лошадях, — но он твердо настроен ехать, в основном из-за червей, ну и вообще всегда хотел посмотреть Стоунхендж». В Солсбери их встретил Джордж и провел экскурсию с большим воодушевлением. Чарлз с изумительной выдержкой стоял на солнце, и никакая головная боль его не брала. Но, увы, в Стоунхендже всепожирающему червяку не удалось стереть с лица земли творение человека, этой вековечной своей жертвы. «Насчет червяков ничего стоящего не обнаружено, они там, кажется, страшные бездельники».

Зато все Дарвины по мужской линии к червям отнеслись с должной серьезностью. Горас наблюдал, как они погребают камни, Уильям — как зарывают старые постройки, Фрэнк — как они тащат к себе в норки листья. Наконец, в 1881 году Чарлз показал в своей книге, что эти незаметные и, казалось бы, немудрящие существа живут сложной, захватывающей и в высшей степени полезной жизнью. Они незрячи, глухи и немы, а между тем сооружают прекрасные, выложенные перегноем ходы, которые тянутся под землей на шесть, а то и семь футов и заканчиваются округлыми, вымощенными мелким камешком горенками, где червяки зимуют, свернувшись клубочком. Их поразительные пищеводы и желудки вызвали у Чарлза взрыв красноречивого восхищения. А как они сообразительны — непременно подцепят листок с самого удобного конца. И главное, они в буквальном смысле слова заглатывают, переваривают и выделяют чуть ли не весь поверхностный слой почвы земного шара, очищая его и даря ему то плодородие, без которого невозможна изобильная жизнь растений.

В 1876 году в дом Дарвинов стихийным бедствием вновь вторглась молодая жизнь. Фрэнк женился, потерял жену и вернулся с маленьким сыном в Даунс-Хаус. Эмма принялась за новые обязанности деятельно и отважно, хотя, по мнению Генриетты, внезапная смерть невестки унесла частику ее неустрашимости и душевного покоя. В ее упоминаниях о малыше чувствуется озабоченность и восторг, но восторг преобладает: «Он у нас… похож на далай-ламу, — сообщала она Генриетте, — такой он важный».

Между младенцем и стариком сразу установились непринужденные и доверительные отношения. Шекспир, возможно, и утратил способность будить отклик в душе Чарлза, но дети — отнюдь нет. Чистое удовольствие было видеть напротив себя за столом личико малыша. «Они с Бернардом имели обыкновение сравнивать свои вкусы: к примеру, какой сахар лучше — колотый или песок, и тому подобное, и всегда приходили к одному выводу: „Ну, известное дело, мы во всем сходимся“».

Беспокоил Чарлза и Эмму их старший сын. Уильям, преуспевающий банкир, жил в Саутгемптоне: застенчивый, располагающий к себе, с ровным, покладистым нравом. Он грешил только одним недостатком: был холостяк. Неужели ему суждено стать вторым Эразмом? Как и его дядя, Уильям любил уединение, книги. Когда Эмма уговаривала его жениться, он приводил традиционное возражение:

— Да, но тогда у меня совсем уж не останется времени на себя.

Впрочем, в минуты, когда ему случалось оторваться от книги, его, по-видимому, посещали матримониальные помыслы — во всяком случае, в 1877 году он обручился с Сарой Седжвик, свояченицей Чарлза Элиота Нортона, элегантного бостонца и утонченного англофила.