Дарвин и Гексли

В главах с десятой по тринадцатую Дарвин рассматривает данные палеонтологии и географического распределения. Если летопись биологического прошлого сохранилась нетронутой в окаменелостях, отчего она не предъявляет нам ясных доказательств эволюции? Отчего не открывает непрерывную цепь от ныне существующих видов одного и того же семейства до их общего предка? В известной мере, говорит Дарвин, она такие доказательства предъявляет — со временем в связи с новыми открытиями ей предстояло предъявить их еще больше, — но ученые должны признать, что геологическая летопись чрезвычайно отрывочна и разрозненна. Органические останки, не успев еще внедриться в песок или галечник, обычно разлагаются и исчезают. Сохраняются лишь те, что оседают на дно мелкого водоема, которое по мере накопления осадка медленно опускается. При таком редком стечении обстоятельств действительно могут образоваться глубокие пласты отложений, богатых ископаемыми останками, однако впоследствии может случиться, что они столь же медленно поднимутся вновь и будут размыты. Так, палеонтологические формации большой важности, найденные в Англии, полностью отсутствуют в России и Северной Америке.

Неудивительно, таким образом, что геологическая летопись часто безмолвствует. Удивительно другое: что несвязные свидетельства ее на первый взгляд определенно говорят не в пользу сторонников эволюции. Отчего в какой-то формации откуда ни возьмись появляются новые виды? Отчего во всем мире очень схожие и близкородственные виды появляются в одних и тех же формациях и, стало быть, приблизительно в одну и ту же эпоху? Ответ, говорит Дарвин, таков: новый вид развивается на ограниченной, быть может, изолированной территории, а уж затем сравнительно быстро распространяется за счет своих отставших в развитии соперников. Геологическая же летопись предпочтительно сохраняет не обособленную первоначальную картину, а вездесущий fait accompli[90].

Две главы, посвященные географическому распространению, — великолепное свидетельство мощи ума Дарвина, его способности выводить из хаоса фактов обоснованный и доступный пониманию мир закономерностей. Распространение растений и животных на земном шаре он объясняет, исходя из существования естественных преград и общности происхождения. Для сухопутных животных великой преградой являются водные пространства между Старым и Новым Светом. Для морских есть две основные преграды: между восточным и западным побережьем Тихого океана и между восточным и западным побережьем Американского материка. Многие виды, обитающие в воде по ту и другую сторону Панамского перешейка, родственны друг другу, потому что возникли и распространились до того, как перешеек разделил их незыблемой преградой.

Ни в главных, ни во второстепенных вопросах расселения автор не прибегает к красивым, но маловероятным домыслам об исчезнувших континентах. Океаны и материки Дарвин рассматривал с надежных позиций здравого смысла, исходя из предположения, что они были такими же, как теперь. Ища объяснений, он обращался к данным о прошлом и настоящем, исследуя с хитроумием заправского детектива множество случайных возможностей для переселения, и среди них — некоторые из самых гениальных изобретений природы в духе «ешь сам, а тебя съест другой». Так, например, семена может проглотить пресноводная рыба, она доставит их на побережье, там сама станет добычей морской птицы, которая перенесет их через океан и, наконец, выкинет в экскрементах на другом континенте. Семена могут переплывать моря на айсбергах, на древесных стволах, в комочках грязи, приставших к ногам перелетных птиц, или в останках птиц, чудом не тронутых рыбами. Бывает и так, что семена месяцами плавают в морской воде, не теряя способности к прорастанию. Одним из первых Дарвин дал объяснение и близкому сходству во всем мире островков высокогорной альпийской растительности, считая это сходство следствием всеобщей миграции растений из арктических областей во время ледниковых периодов.