Дарвин и Гексли

В 1864 году в «Антропологическом обозрении» выступил с работой, посвященной человеку, Уоллес. Доказывая, что все человечество берет начало от единого вида, он делает заключение, что физические различия между расами, вероятно, восходят ко временам зарождения разума, ибо, когда благодаря одежде, орудиям труда, оружию и общественной организации отпала необходимость в шкуре, когтях и клыках, естественный отбор перестал действовать на строение тела отдельных особей и начал влиять на мозг племен и общественных групп, так что сохранились «наиболее благоприятствуемые расы». «Самые суровые условия жизни, требуя наивысшей сообразительности, осуществляли отбор наилучших разновидностей человеческого мозга».

В работе Уоллеса при относительной скудости фактов содержалось много светлых мыслей; на Дарвина она произвела большое впечатление. Он только был не согласен с тем, что Уоллес держится в тени, говоря о теории естественного отбора. «Не нужно… называть эту теорию моей, — протестовал он, — она в такой же мере моя, как Ваша». Поскольку «Происхождение» давно и прочно закрепило ее за ним, Дарвину, вероятно, было теперь гораздо легче оценить и великодушие Уоллеса-соперника, и неистощимость Уоллеса-теоретика. «В жизни не слыхал ничего более остроумного! — восклицает он и прибавляет далее: — Пример с белыми бабочками великолепен; просто душа радуется, когда видишь, как почти полностью подтверждается таким образом теория». Отчего бы неизбежную книгу не написать Уоллесу? Дарвин предложил ему все списки литературы и записи по этому предмету, какие у него накопились за двадцать семь лет, но Уоллес любезно поблагодарил и отказался. Он был занят книгой о своих путешествиях по Малайскому полуострову.

Что поделаешь, Дарвин стал нехотя склоняться к решению посвятить великой проблеме «маленький очерк». Были кой-какие мысли насчет типов лица, кой-какие соображения, связанные с возникновением рас. Нельзя ли объединить их в таком очерке? В 1867 году, когда «Изменения» пошли в типографию, он принялся за «главу о Человеке» и скоро с ужасом увидел, что очерк разрастается в новую словесную махину. Он решил, что напечатает главу отдельной, «совсем маленькой книжечкой». Но тут на него лавинами корректурных листов обрушились «Изменения». Судя по чувству неудовлетворенности и обиды, вызванному этой помехой, он уже был во власти новой темы. Он не мог дождаться, когда возьмется за нее опять. Все прочее потеряло всякую привлекательность.

1868 год был прожит вне науки и похож на затянувшийся переход в засушливой пустыне без единой капельки воды. Только разделался с корректурой, как сразу заболел; едва успел поправиться, как тут же домашние увезли его во Фрешуотер, на остров Уайт. Впрочем, следует признать, что Фрешуотер имел и свои светлые стороны. Во-первых, в одном доме с ним поселился Эразм, а во-вторых, хозяйка, миссис Камерон, занималась фотографией и оказалась на редкость живой и неглупой женщиной. Чарлза она сняла так удачно, что он прямо-таки пришел в восхищение; эту карточку потом напечатали вместе с его собственноручной надписью: «Эта фотография мне нравится несравненно больше всех других». Миссис Камерон покорила сердца стольких Дарвинов, что перед отъездом, когда Чарлз распростился с нею, Эразм позволил себе холостяцкую вольность, крикнув:

— Вас покидают восемь по уши влюбленных!

Тем временем начала заявлять о себе и молодая поросль Дарвинов: Джордж был вторым по математике в Кембридже, Ленни прошел вторым по списку на приемных экзаменах в Вулвич. Удивлению и радости Чарлаа не было границ. Правда, столь выдающиеся успехи имели и свои последствия. Дети решили, что им больше не пристало говорить «папа» и «мама». Чарлза весьма твердо уведомили о том, что он отныне «отец». Новость была воспринята с чрезвычайной горечью:

— Называли бы уж просто «Пес», было бы одинаково приятно.

Во Фрешуотере Дарвины несколько раз обедали у Теннисонов, но удовольствия не получили: что ни говори, Теннисон был нелепым человеком, хоть и производил лучшее впечатление, чем его стихи. Несколько интересней оказался Лонгфелло, который побывал во Фрешуотере, совершая поездку по Европе, — с ним можно было хотя бы потолковать об Агассисе. Знаменитый швейцарский геолог, который занимал в ту пору должность профессора в Гарварде, стал в последнее время выказывать все более очевидные признаки уважения если не к аргументации, то, во всяком случае, к успеху «Происхождения видов».