Дарвин и Гексли

В августе Чарлз вернулся домой и подвергся новым мукам вынужденных, хотя и кратковременных, отсрочек. Томился, например, позируя ради увековечения своей особы скульптору Вулнеру, который лепил с него бюст — и наконец с наслаждением отдался исследованию полового отбора. Слов нет, работа лучше отдыха, но и она есть своего рода мученичество. Мелкие каверзы непослушных фактов заставляли Дарвина страдать, как страдает нетерпеливый влюбленный, как страдал Флобер, делая роковой выбор между определительным предложением и предложным оборотом в неудачной фразе. Покровительственная окраска у особей женского пола его «неимоверно озадачила», а полигамия и соотношение между полами у многих видов животных и вовсе «едва не свели с ума».

К тому же, как на грех, старые друзья, прежде всегда готовые прийти на выручку с добрым словом или советом, по той или иной причине в эту новую и трудную область за ним последовать не могли. Гукер, убежденный ботаник, редко забредал далеко от своих гербариев, Гексли был занят школьной реформой, а Ляйелл состарился и впал в трансцендентализм[161]. Жаждая сочувствия и поддержки близкой души, Дарвин за последние годы стал незаметно тянуться к своему давнему сопернику Уоллесу, который некогда был не более как живой укор, напоминание о перенесенном унижении.

Правда, Уоллес и теперь не утратил способности самым ошеломляющим образом предвосхищать чужие идеи:

«Я прочел Ваше письмо с большим интересом, — писал Чарлз в 1867 году, — однако Ваша точка зрения для меня не нова. Если Вы заглянете на 240-ю страницу четвертого издания „Происхождения“, Вы найдете очень сжатое ее изложение с двумя примерами таких крайних случаев, как павлин и тетерев… Я давно держусь этого взгляда, хоть как-то никогда не находил повода его развить. Но мне недоставало знаний, чтобы зайти так далеко, как Вы, в обобщениях относительно окраски и гнездования. Быть может, Вы вскользь сошлетесь в своей работе на мое беглое замечание в четвертом издании, потому что в очерке о Человеке я собираюсь всесторонне рассмотреть вопрос о половом отборе, который, я полагаю, применительно к человеку объясняет многое. Я собрал все свои старые записи, частично изложил теоретические положения, и преподносить эту мысль как исключительно Вашу было бы для меня безотрадное занятие».

В ответ на это Уоллес прислал ему все свои записи по половому отбору. Дарвин тотчас вернул их обратно.

«Я искренне… надеюсь, что Вы продолжите работу над Вашей рукописью… Признаюсь, получив Ваши замечания, я несколько приуныл: ведь мои последние труды, можно сказать, пошли насмарку — но я намерен был ничем не выдавать свои чувства. В доказательство того, как мало я преуспел в этом вопросе, достаточно упомянуть, что Ваше объяснение, относящееся к особям женского пола, мне не приходило в голову, хоть и я занимался подбором фактов, относящихся к окраске и другим половым различиям у млекопитающих. Поражаюсь собственной глупости, — впрочем, я давно убедился, насколько ясней и глубже меня Вы умеете проникать в суть вещей…

За проявление нетерпимости по отношению к Вашей работе простите меня, если можете».

Он был такой непритязательный, этот Уоллес, такой великодушный, так умел обнадежить.

«Что касается самой теории естественного отбора, — писал он Дарвину в 1864 году, — я всегда буду утверждать, что она подлинно Ваша, и только Ваша. Вы разработали ее в подробностях, о каких я и не помышлял, и разработали за много лет до того, как передо мной здесь забрезжил первый свет; моя статья никогда и никого не убедила бы, а если бы обратила на себя внимание, то разве как небезынтересное предположение, и только; меж тем как Ваша книга произвела революцию в изучении естественной истории, пленила и увлекла за собой лучших людей нашего времени».

И потом он был такой отзывчивый, так полон сострадания, когда у вас не ладилось со здоровьем, так полон удачных мыслей, когда не ладилось с теорией. То, что прежде сделало из него соперника, ныне превратило его в друга: он занимался теми же вопросами, наталкивался на те же трудности, жил теми же идеями. Он был, во всяком случае в какой-то мере, alter ego[162] в ином обличье, таинственный и опасный незнакомец, который неведомо как обернулся самим Дарвином. Чарлз постепенно проникся ощущением, что во всем касающемся науки они с Уоллесом сойдутся.

К счастью, такого единомыслия у них почти никогда не бывало — разве только в самом основном. Указывая на непрестанные войны между дикими племенами, Дарвин высказал предположение, что естественный отбор оказывает действие и на эволюцию человека. Уоллес возразил, что войны лишь уносят самых отважных и сильных. Дарвин уступил, но тут же сделал новое предположение: у птиц яркое оперение самцов объясняется половым отбором. Уоллес выдвинул встречное предположение: яркое оперение у того и другого пола, возможно, объясняется скорей в плане покровительственной окраски, или мимикрии. Положительно, временами с Уоллесом нетрудно было потерять терпение.