Давид Аркин. «Идеолог космополитизма» в архитектуре

Несомненно, Аркин читал Грабаря и, скорее всего, именно от него, а не от Кауфмана, происходит его интерес к влиянию Леду на русский ампир. Однако упомянул Грабаря Аркин лишь однажды — в коротком примечании: «На русском языке характеристику Леду находим лишь в статье И. Э. Грабаря»[388]. При этом, не ссылаясь, Аркин полемизирует с Грабарем: «Адмиралтейство не примыкает к „школе Леду“, так же, как оно стоит далеко в стороне от „школы мегаломанов“…»[389]. Оба этих термина использует Грабарь.

Аркин отчасти был прав: Захаров не принадлежал к «школе Леду». Просто за неимением на тот момент большей информации именем «Леду» Грабарь обозначил весь круг французских неоклассиков второй половины XVIII века. Однако, что касается «мегаломании», прав скорее был Грабарь, а не Аркин — в Адмиралтействе очевидно влияние главного французского «мегаломана» эпохи — Этьена-Луи Булле, который у Грабаря только упоминается. Достаточно сравнить Адмиралтейство с проектом Национальной библиотеки, чтобы увидеть не только формальную (например, трактовка объемов и плоскостей), но и иконографическую (морские нимфы, несущие небесную сферу, Захарова/Щедрина и атланты у Булле) связь. Эта связь прослеживается и биографически: во время пенсионерской поездки Захаров в Париже учился у Шальгрена, который в свою очередь был учеником Булле.

Но Грабарь почувствовал — а Аркин в пылу полемики не сумел почувствовать — влияние Булле интуитивно: ко времени написания его статьи, как и статей Аркина, рисунки Булле были практически неизвестны (в тексте Лемонье воспроизведены только два) — их впервые полно опубликовал все тот же Кауфман в 1939 году[390].

То, что Аркин фактически игнорировал Грабаря, можно объяснить лишь его желанием быть в «тренде» современной мировой, а не «дореволюционной» науки об искусстве, получить знание из рук Кауфмана, а не Грабаря, и декларировать свою связь с современной ему архитектурой, тем самым осуществляя постисторическую навигацию от Ле Корбюзье до Леду.

Удивительно схожа судьба ледуистских текстов Грабаря и Аркина.

В своей рецензии на III том «Истории русского искусства» Владимир Курбатов, похвалив книгу в целом, писал далее, что «одна только глава <…> кажется на наш взгляд неверной или, вернее, нежелательной». Рассмотрев проекты «школы Леду», Курбатов признал их «произведениями второстепенными», «архитектурно плохими» и «сравнительно ничтожными»: «…проекты Шо просто вздорны, некрасивы и, главное, совершенно неконструктивны и неархитектурны». А по поводу влияния «школы Леду» на русский ампир он высказался не менее категорично: «…неужели он [Грабарь] считает, что русские зодчие могли что-нибудь позаимствовать из этого собрания полувздорных проектов? <…> Что нового могут сказать Пейр и Леду? <…> И в чем же сказалось подражание Захарова Леду?» По Курбатову, можно было бы говорить о влиянии Камерона или Кваренги, но не «третьестепенного французского архитектора Леду»[391].

Не вдаваясь сейчас в причины неприязни Курбатова к Грабарю (или, по крайней мере, к его тексту), отмечу только слово «нежелательный» и общую крайне низкую оценку роли Леду в истории архитектуры второй половины XVIII века.

Спустя 35 лет, в эпоху борьбы с космополитизмом, одной из главных жертв которой стал Аркин, его, помимо прочего, травили как за симпатию к Ле Корбюзье («он глубоко уважает Корбюзье», — говорил А. Г. Мордвинов на Суде чести в 1947 году — см. Приложение 11), так и за то, что в русском ампире он увидел влияние Леду: