Давно и недавно

«Вы спрашиваете меня о войне с немцами. Я ждал этого вопроса. Отвечаю: мы, русские офицеры, были на стороне России, многие из нас отдавали свою пенсию на помощь Красной Армии. Шипка всегда была с Россией. В сентябре 1923 года в Болгарии полыхнуло народное восстание против местных фашистов. Правда, оно вспыхнуло и погасло. Но колокола нашего собора на Шипке звонили тогда в полный голос, звали к борьбе. Звонил сам отец Сергей Чернов, замечательный человек, патриот России. Он помогал нам окрепнуть духом в годы войны. Он звонил и в честь побед Красной Армии над немцем. Церковь — глас народа».

«Никогда не ел даром хлеб приютившей меня Болгарии. Я платил ей чем мог. Много лет в Плачковцах я был заметным человеком. Очень любил детей, всё хорошее во мне отдавал детям: создавал кружки, музыкальные коллективы, струнные оркестры. Посылаю Вам фотоснимок моей музыкальной школы. Двадцать два юных аккордеониста! Много детворы прошло через мои руки. На снимке, так сказать, последний „урожай“. Жму руку».

…Через год я снова получил путёвку в «Дом на журналистите». Написал Инютину, что буду в Шипке в такие-то дни. Взял я землицы русской в пакет, бутылку водки, банку маринованных белых грибов, собранных за Нелгомозером. Приехали мы в Шипку. Я сразу же побежал в пивницу, стал спрашивать об Инютине, о Рейдере. Бармен пугался моей нервозности, моей быстрой речи.

— Нэ разбирам, нэ разбирам, — бубнил он.

Кто-то из сидевших за столиком сказал, что полковник Рейдер ждал тут кого-то с утра. Повесив нос, я пошёл к церкви. Там мы пробыли долго, там я расспрашивал местного священника, отца Иосифа, не воевал ли на Шипке Олонецкий пехотный полк. Не воевал.

А когда спустились вниз и стали садиться в автобус, откуда-то прибежал Рейдер. Запыхавшись, он сказал, что Коста болен воспалением лёгких и не смог прийти. Я передал Рейдеру увесистый пакет для Инютина. Рейдер пожал мне руку, а потом, плача, бросился обнимать меня.

…Наша переписка продолжалась. Слава Богу, мне никто ничего не говорил ни на ухо, ни за углом, нигде ни в каких высоких домах не намекали, что давно пора прекратить это баловство.

«Часто вспоминаю Ваши слова о русской осени. Здесь осень чужая и чуждая. Привет Вам, Вашим близким и поклон моей далёкой, но незабываемой Родине, которую, увы, мне не придётся увидеть…»

«Мой молодой друг Анатолий! Спасибо за то, что не забываете меня. Вы, чужой человек, стали связующим звеном с моей милой Родиной, пишете мне, и я радуюсь Вашим письмам. Говорю об этом потому, что в Болгарию, разыскав меня, приезжала моя дочь. Какие-то люди, её сопровождавшие, снимали нас в самых различных местах. Снимали вместе и отдельно, и ни один из них не прислал мне карточек. И дочь не прислала. А Вы подарили мне целый пакет фотографий. Кстати, возможно, Вы слышали о моей дочери — Вере Инютиной. Из её слов следует, что она известная московская актриса, снимается в кино, читает радиопередачи. Посылаю Вам засушенную теменушку. Из моей клумбы. Жму руку».