Давно и недавно

— Да, Сталин, сидя в своём кабинете, прерывал некоторые заседания, особенно когда передавали вечернюю сводку Совинформбюро. «Давайте послушаем Левитана», — говорил он. Слушал и он, и вся страна, а наградами меня не баловали. До сих пор у меня нет почётного звания. Никто не верит. Да, нет у нас звания «Народный диктор СССР», ну тогда дайте звание народного артиста. И сейчас ведь стучатся ко мне, если что-то торжественное, важное — ну, это у нас Левитан прочитает. Молодые за спиной посмеиваются: «труба генералиссимуса», но я не обижаюсь, пусть их. В этом году 9 мая впервые решили ввести «Минуту молчания». Кто будет читать? Левитан. Кто же ещё…

Я сказал Юрию Борисовичу, что был поражён и самой идеей «Минуты молчания», и текстом, и чтением, особенно поразил женский голос, полный материнской боли и непроходящей тоски.

— Вам понравилось? Нет, честно, вам понравилось? Только будьте искренним, пожалуйста.

— Конечно! До этого так не говорили, таких слов, такой интонации страна не слыхивала. Боль и скорбь, светлое и тёмное. И этот бьющий прямо в сердце женский голос…

— Вы правы. Так ещё не говорили. Истинно, не говорили. Текст писали Галина Шергова и Аркадий Ревенко. Талантливейшие люди. Аркадий — самородок, редкая самобытность, уникум. Текст поразительный, вы верно заметили. Тридцать лет я читаю, ничего подобного не видел. Комок в горле, слёзы душат. А на летучке нашей на радио, где всегда мы подводим итог минувшей недели, нам всыпали по первое число. И текст нарочито слезливый, и того в нём нет, и этого, а на Веру Инютину, она читала со мной, это она пришлась вам по душе, совсем вылили ушат неведомо чего — одна печаль, одни всхлипы, чёрный траур, нет оптимизма, нашему народу нужна не безысходность, а торжество победителей. Но Верочка не слышала всё это, она не в штате, она актриса театра.

— Вы сказали Вера Инютина? — переспросил я враз пересохшим ртом.

— Да, она давняя моя знакомая. Дружим много лет. Верочка — славная, талантливая.

— А кто её отец?

— У неё нет отца. Кажется, он погиб в гражданскую…

Время остановилось. Левитан думал о своём; возможно, ему вспомнилась редакционная летучка, и, возможно, у него во рту возник привкус железной узды. А я сидел и лихорадочно соображал: говорить — не говорить, рассказать — не рассказать?

И рассказал. Всё-всё, что знал о Константине Инютине из далёкой, маленькой деревушки Плачковцы в горах Стара-Планина.

— Боже мой, — повторял Левитан, пряча лицо в ладонях. — Невероятно! Вспоминаю, кажется, она говорила, что отец её — красный командир, воевал и погиб в Крыму.

— Не могла же она сказать и вам, и другим, не могла же она написать в анкетах, что отец её — полковник белой армии, бежавший из России. А, возможно, мать не сообщила дочери сокровенную правду, а сказала, что твой отец, удалой красный конник, погиб смертью храбрых.

— Как же мне быть? — закричал Левитан. — Сказать, что я знаю, кто её отец? Ещё вопрос: почему она не сказала мне, что виделась с ним в Болгарии? Да, ездила по туристической путёвке, это она говорила, это я помню. Значит, она не хочет, чтоб знали…

Через полгода, зимой, я был в Москве, был на Пятницкой, разыскал Левитана. Он повёл меня в закрытый буфет для начальства, угощал кофе с пирожным. Уговорил буфетчицу продать мне из-под прилавка пару палок копчёной колбасы. Левитан то и дело поглядывал на часы.

— Сказали Вере об отце?

— Нет. Не решился. Сам не знаю почему. Не решился, и всё.

Прошли годы, и уже при Ельцине один московский кинорежиссёр сказал мне, что Вера Инютина уехала в Америку. Уехала навсегда.

Пора в путь-дорогу

У Роберта доброе сердце. Свидетельствую с радостью об этом, ибо я проработал с ним рука об руку на Карельском телевидении сорок три года. Я — редактор, Роберт — звукорежиссёр. Мы с ним сделали свыше тридцати телефильмов и киноочерков. Я писал сценарий, организовывал съёмку, участвовал в монтаже, а он озвучивал ленту. А уж передач, телерепортажей совместных и не сосчитать. Сотни, а может, и тысячи…

Как мы работали над телефильмом. Я приходил в звукорежиссёрскую маленькую комнатку: слева — тумбы стационарных магнитофонов, справа — стеллажи с магнитными плёнками, на которых записаны мелодии всех стран и народов, песни, шумы.

Мы запирали дверь, и я неторопливо рассказывал Роберту замысел своего нового фильма. Через неделю-две приносил ему сценарий. Тут мы уже разбивали его на главки, на эпизоды, и я говорил, какую мелодию мне хотелось бы слышать для каждой главы. Роберт внимательно слушал, записывал, спрашивал, предлагал своё решение.

Наконец начинались съёмки, затем монтаж киноплёнки. И вот мы с кинорежиссёром зовём Роберта в просмотровый зал, показываем смонтированный немой телефильм.

Через два дня уже Роберт приглашает нас послушать подобранную им музыку, а если надо, то и шумы боя, улицы, громыхание грозы, пение птиц, плеск волны.

Почти всегда получалось лучше, чем ожидалось. Иногда «закрыть» заключительный эпизод Роберт предлагал песней, которая, как правило, своей эмоциональностью поднимала весь телефильм.