Дедушка, Grand-p`ere, Grandfather… Воспоминания внуков и внучек о дедушках, знаменитых и не очень, с винтажными фотографиями XIX – XX веков

Впечатление, произведенное на меня, как я прежде думал, барышней Надеждой Ивановной, вовсе не одно поколебало меня в противоположную сторону от естественных наук. Еще прежде, прочитав романы Гончарова и Диккенса, я увлекался ими. Читая Гоголя, я увлекался слогом и поэтичностью его произведений, прекраснейшими описаниями Гончарова, и такое увлечение оказалось несовместимым с предположенной мною практическою деятельностью инженера и реальностью математика-естественника. Весьма сильный толчок в этом направлении был дан «Историей Пенденниса» Теккерея. Изумительное правдоподобье во всех мыслях, поступках и убеждениях Пенденниса изумило меня, и возможность такого близкого знакомства с человеком соблазнила меня. Я прежде слыхал, что Теккерей в «Истории Пенденниса» вывел себя. Теперь я уверился в этом. Иначе он не мог бы так живо, образно и правдоподобно описать его историю. Как скучна и суха показалась мне деятельность кабинетного ученого и даже деятельность инженера-практика! Встреча с Надеждой Ивановной пробудила во мне более высокие потребности, и я даже впал в хандру, совсем отказался от естественных наук, забросил было жуков собирать, в чем даже признался дяденьке. Сегодня я немного очувствовался и пришел в себя. Увлекся опять немного жуками и теперь нахожу, что если уже и отказываться от зоологии, то и отказываться и от всех других наук, потому что из всех других наук более всего доставляют мне удовольствие естественные науки. Теперь я думаю, что для жизни нужно и специальное знание естественных наук, но только не поверхностное, а главное — любовь к природе. Точно так же я думаю о других, мало применимых в практике науках, как то математике и языках. Я сегодня вошел в свою колею и опять принялся за собирание жуков. Сегодня я читал «Философию искусств». И сильно увлекся. Прежде всего, я теперь вполне ясно понимаю, что такое искусство, для чего оно служит и как человек должен относиться к нему. Второе — меня увлек прекрасный слог или, скорее, стиль этого писателя. Я понял, что выучиться играть на рояли не значит еще сделаться музыкантом. Я очень сожалею, что не верую в нашу религию и признаю под именем бога природу: не силу, производящую все на свете, а как сила эта может представляться зависящей от самих предметов мира, от сочетания атомов, величин и мирозданий, так что я, например, не считаю даже нужным молиться ему и не считаю его даже великим недосягаемым существом, потому что сам составляю часть его. Я считаю религию величайшим благом для всех верующих и величайшей поддержкой. Одним словом, реалиум (материальность) устраняет способность даже предполагать что-нибудь высокое в мироздании, кроме человека, не говоря уже о том, чтобы постичь его своим сердцем, так как разница материализма от идеализма и нигилизма в отрицании чувствований сердца и души и даже вместо любви признает только циничную чувственность. Идеалист может не только предположить и постигнуть высшее существо, но даже, если он обладает талантом художника, сообщить его другим идеалистам. Материализм дает своим последователям преимущество в характере энергии и, главным образом, в свободе воли. У меня еще не исчезло чувство, и я не хочу совершенно утратить его. Я писал сейчас все, что мне приходило на ум, и ум мой теряется и мысль моя утопает в огромности и необратимости, подобно морю. Я материалист, в отличие от идеалиста, и не пытаюсь более определить это отличие, буду просто стремиться к идеальному и прекрасному, а не материальному, сильному и могущественному. <…>

11 августа, 1889 год