Державы верные сыны

Незадолго до ранения Ремезов присутствовал в палатке командира полка Платова, когда тот выслушивал доклад лазутчика. Крымчаки дождались подмоги из Туретчины, укрепились татарской и черкесской конницей, сотней казаков-некрасовцев. Именно то, что единокровные собратья, донцы, переметнулись к неприятелю, более всего возмутило войскового старшину, молодого, да раннего военачальника.

– Попадется кто из некрасовцев, – прервал лазутчика Платов и оглядел лица офицеров, – никого не миловать! Казак до смертной минуты должен быть заступником православия и матушки императрицы.

– Так точно, Матвей Иванович! – дружно отозвались подчиненные, с трудом выдерживая пытливый взгляд любимца командующего 2-й армией генерал-аншефа Долгорукова. Только опасность прорыва армии Девлет-Гирея на Дон заставила князя включить в отряд подполковника Бухвостова, наряду с гусарами и драгунами, и казачьи полки. Командиры их надежные, проверенные в ожесточенных сражениях и на Перекопе и при взятии Кинбурна. Провожая офицеров-храбрецов на Кубань, Василий Михайлович торжественно наставил:

– Не токмо я, командующий, но и государыня наша, зело верим и в надежде пребываем, что отпор дадите на посягательства врагов. Елико возможно бдите за перемещениями депутаций от крымских татар. Хан их замысел тешит коварный: всколебать ногайские орды с тем, чтоб выступили вероломно супротив нас. У ногайцев восемьдесят тысяч казанов, то бишь человек мужеского пола, способных воевать. Сила велика, но нуждается оная в обороне от татар. На вас возлагаю сей долг и надеюсь весьма, что не посрамите честь державы!

Тогда, в походе, и был ранен Ремезов. Полковой лекарь, случайно узнав от приехавшего к Платову мурзы Керим-бека, что в ауле есть знахарь, излечивающий раны от стрел и копий, поразмыслив, сбыл с рук раненого сотника, у которого начиналась горячка. Аул влекся к истокам Еи, в глубь степей, под прикрытием отряда Бухвостова, и командир полка поддержал это решение, рассчитывая, что сродник будет поблизости.

Но пути отряда и едисанцев разошлись…

Собравшись с силами, Ремезов отложил одностворчатую дверь, завешенную войлоком, и вышел. Глаза, привыкшие к постоянному полумраку, на мгновение ослепли! Он зажмурился, как в детстве, подставляя лицо напористому теплому ветру, солнечным лучам, слыша поднебесные трели жаворонка и веселый гомон детворы.

Когда же вновь глянул на степь, то, к удивлению, заметил, что аульцы заняты разбором жилищ, которые прежде правильными рядами стояли на кремнистом изволоке. И мужчины, и женщины сворачивали войлочные маты, разбирали деревянные решетки тэрмэ, грузили их на арбы и телеги. Поблизости уже не было ни табуна, ни буйволиного стада, ни косяка верблюдов. Вероятно, пастухи отогнали их раньше.

У тэрмэ мурзы, находившегося рядом, стоял его охранник Муса и незнакомый гость в пестром бешмете, поверх которого была надета черкеска без газырей, с широкими рукавами. Он встрепенулся, увидев казачьего офицера, что-то отрывисто спросил у охранника, тот ему ответил и сделал успокаивающий жест. Жены Керим-бека, Джамиля, Алтынай и Мерджан, вместе с детьми играли на тронутой пушковой травой луговине, и сотник догадался, что их удалили из шатра на время важного разговора. Старшая из двух дочерей, Еране, двенадцатилетняя черноокая красавица, которую уже засватали, щебетала, подражая птице, и радостно смеялась. И Леонтий, наблюдая за ней, тоже повеселел, слушая, как девочка перекликается с жаворонком.

Наконец широкая двухстворчатая дверь жилища мурзы открылась и порывисто вышли два бородача, также одетые в бешметы, вооруженные саблями и кинжалами. Заметив русское лицо, они неприязненно нахмурились.

– Бу ким? – проговорил один из них, кладя ладонь на рукоятку кинжала, и тряхнул чалмой.

– Азиз достум! Ремезов-эфенди[4]

, – отозвался вышедший следом мурза Керим-бек, толстенький, с редкой бородкой, немолодой уже человек, неопределенно улыбаясь. – Офицер-казак!

По всему, это были ордынцы. Их слуга подвел лошадей. Выражение лиц гостей свидетельствовало, что они крайне разочарованы. Помедлив, чужаки вознеслись в седла, поводьями развернули лошадей.

– Огъурлы ёллар олсун! – подняв руку, произнес аул-бей.

Всадник в чалме, трогая свою гнедую, гневно бросил:

– Ким бильмейдр моллады, ол бильмейдр Аллахды![5]

 – и стеганул лошадь короткой плеткой. Его спутники также подхлестнули коней, разгоняя их в западную сторону, где гнездилось воинство крымчаков и турок.

«Всё-таки ханские посыльные! – убедился сотник, пристально поглядывая на мурзу. – И чем же закончился их приезд?»

Керим-бек, покачиваясь, ступая носками вовнутрь, подошел к казачьему офицеру, с прежней блуждающей улыбкой. Но заговорил он голосом срывистым и суровым:

– Калга крымский приказ давал. Мурзу с муллой присылал. Обратно Крым ходить. Я «нет» сказал. Русской царице сераскир[6] наш и мурзы клятву давали. Как воевать против России?

– Воевать с Россией вам не надобно, – подтвердил Леонтий, ощутив слабость в ногах и легкое головокружение, – опьянил, пожалуй, этот упоительный вешний воздух.