Десять лет в изгнании

Конечно, приведенные мнения о главенстве всего французского принадлежат французам и в этом смысле не могут считаться беспристрастными. В XIX веке Европа постепенно «эмансипировалась» от французского диктата, однако это происходило уже после падения Наполеона — и после появления книг г-жи де Сталь, во многом способствовавших этой эмансипации. Напротив, при Наполеоне, постепенно подчинившем себе всю Европу, культурное господство Франции не только не ослабело, но было подкреплено господством политическим: вдобавок к идеологическим у французов появились «административные» способы навязывать другим народам свои культурные обыкновения, свой способ видения и изображения мира. И поступаться привилегированным положением Франции в мире Наполеон отнюдь не собирался. Сталь же попыталась напомнить французам, что они не единственная культурная нация на свете; что литература их соседей тоже обладает некоторыми достоинствами. Эту ситуацию выразительно обрисовала в посвященном г-же де Сталь биографическом очерке ее кузина, г-жа Неккер де Соссюр: «Литература народа остроумного и просвещенного кажется всеобъемлющей, когда смотришь на нее изнутри; она так точно отвечает духу, ее образовавшему, и тому, который, в свой черед, образуется ее стараниями, что людей, способных судить ее беспристрастно, не находится. Но стоит человеку выйти из этой сферы, стоит вдохнуть иной воздух, испытать новые ощущения, как он обнаруживает наслаждения, прежде неведомые. Возвратившись домой, он сожалеет об утрате этих удовольствий. Все является его глазам в новом свете, и то, что он прежде принимал за природу вещей, зачастую оказывается не более чем способом чувствовать, присущим определенному народу Именно об этом желала напомнить г-жа де Сталь». [49]

В ОГ г-жа де Сталь вела речь не только о литературе; она рассмотрела и образ жизни немцев, и их национальный характер, и их философию и мораль. Выводы, к которым она пришла, встревожили Наполеона и его приближенных. Из книги явствовало, что Сталь ставит северную литературу выше южной, немецкий романтизм выше французского классицизма, немецкий энтузиазм выше французской рассудочности, и предпочтения эти выглядели вовсе не так невинно, как можно подумать, если рассматривать их вне исторического контекста. Дело не только в том, что в условиях, когда английская конституционная монархия выступала самой непримиримой и могущественной противницей наполеоновской империи, а Германия только что была Наполеоном разбита и покорена, англофильство и германофильство г-жи де Сталь воспринимались как политический вызов. Такой же вызов власть расслышала и в эстетических декларациях г-жи де Сталь. [50]