Десять лет в изгнании

²⁸⁶ Намек на Жана-Мари Савари (1774-1833), который в описываемый период командовал жандармерией (фактически — личной гвардией первого консула) и был доверенным лицом Бонапарта. В дальнейшем Савари исполнял различные военные и дипломатические поручения императора (из них самым позорным было его участие в аресте и казни герцога Энгиенского — см. с. 80-81 и примеч. 380 и 381), а в 1810-1814 гг. занимал пост министра полиции. Г-жа де Ремюза, статс-дама императрицы Жозефины, рассуждая в своих «Мемуарах» о доверии, которое питал император к Савари (особенно удивительном, если учесть его собственную убежденность в том, что этого приближенного «необходимо постоянно подкупать»), приводит следующее высказывание императора: «Прикажи я Савари избавиться от жены и детей, я уверен, что он покорился бы без колебаний» (Rémusat. Т. 2. Р. 245).

²⁸⁷ Роман в письмах «Дельфина» вышел из печати 14 декабря 1802 г. Отзывы о нем в печати (за исключением трех, написанных людьми, близкими к Сталь: Констаном, Клодом Оше и Женгене) были весьма критическими; журналисты нападали на Сталь за ее отношение к религии (противопоставление толерантного и свободного протестантизма черствому, бездушному католицизму), за излишнее свободомыслие ее героини — молодой вдовы, которая от невозможности соединиться с возлюбленным уходит в монастырь, но, узнав о том, что предмет ее страсти, Леонс, овдовел и вновь свободен, разрывает обет и бежит из монастыря, а после смерти возлюбленного кончает жизнь самоубийством. Такое «философическое» поведение само по себе уже представляло собой вызов общественной морали, а то обстоятельство, что подобный поступок совершала женщина, возмущало критиков еще сильнее. Поскольку главная героиня «Дельфины» жертвует своей репутацией ради любви, роман этот упрекали даже в непристойности, хотя с современной точки зрения он более чем целомудрен. Суть претензий в сжатой форме выразил критик Виллетерк на страницах «Журналъ де Пари»: «Дельфина рассуждает о любви, как вакханка, о Боге — как квакер, о смерти — как гренадер, а о морали — как софист» (цит. по: Delphine. T. 1. Р. 42). Аналогичные мнения высказывались позже и в России; так, М. А. Волкова писала своей подруге В. И. Ланской 3 сентября 1812 г.: «Дельфина, по-моему, в тысячу раз хуже Корины. Этот отвратительный роман представляет смесь беззаконий и сумасбродства, его и нельзя читать хладнокровно. Можно ли восхищаться женщиной, осмелившейся изобразить такую скверную сцену в церкви, а именно: женатый Леонос [так у Волковой. — В. М.] требует от Дельфины клятвы перед алтарем, что она будет принадлежать ему? Разве это не отвратительно?» (РА. 1872. № 12. Стлб. 2396-2397). Наполеон на Святой Елене упрекал «Дельфину» за то, что в этой книге царит «беспорядок ума и воображения» (Las Cases. P. 140), но в куда большей степени его, по всей вероятности, возмутила независимость г-жи де Сталь, которая в предисловии к роману призналась, что обращает его к «молчаливой, хотя и просвещенной Франции», ее нежелание подпевать хору льстецов (например, в связи с заключением Конкордата воспевать католицизм); сказалась и история с «Последними соображениями» Неккера (см. примеч. 222 и 269), и общее раздражение первого консула оппозиционностью писательницы.

²⁸⁸ Огюсту в это время исполнилось тринадцать лет, Альберу — одиннадцать, Альбертине — шесть (ср. примеч. 44).

²⁸⁹ 16 июля 1789 г. Неккер, чье увольнение с поста министра финансов стало одним из поводов к народному мятежу и взятию Бастилии, был возвращен Людовиком XVI на этот пост; 30 июля Неккер вернулся в Париж из Швейцарии, и народ устроил ему триумфальную встречу. Сталь подробно анализирует эту сцену в РФР (ч. 1, гл. 21): «Эти бурные изъявления радости до сих пор живы в моей памяти; они вновь пробуждают во мне то же волнение, какое будили в прекрасную пору юности и надежд. Все эти голоса, повторявшие имя моего отца, казалось, принадлежали целой толпе друзей, разделявших мою почтительную нежность. Народ в ту пору еще не запятнал себя никакими злодействами; он любил своего короля; он полагал, что того обманывают, и преклонялся перед министром, в котором видел своего защитника; энтузиазм его был благороден и искренен. Царедворцы попытались уверить французов, будто г-н Неккер сам устроил эту сцену. Даже если бы он захотел это сделать, как смог бы он тайком внушить толпе столь многочисленной чувства столь пылкие? Вся Франция думала сходно с парижанами, из самых разных ее концов приходили адреса, а в ту пору именно адреса выражали общую волю. Однако те, кто живет при дворе, к несчастью, понятия не имеют о том, что такое нация. Они все объясняют интригами, меж тем интриги бессильны повлиять на общественное мнение» (CRF. 157).