Десять лет в изгнании

³⁵⁶ Из Веймара в Берлин Сталь ехала через Саксонию; здесь ее поразил чиновник на дрезденской заставе, который сказал ей, что «уже несколько лет он мечтал лишь об одном — увидеть г-жу де Сталь и что теперь, когда эта мечта исполнилась, он может умереть счастливым» (Lettres à Récamier. P. 129; письмо к г-же Рекамье от 13 июня 1804 г.). К этому эпизоду отсылает краткая помета в записной книжке: «Не забыть чиновника с дрезденской заставы» (DAE-1996. Р 423). В Берлин Сталь прибыла 8 марта 1804 г., уже без Констана, с которым простилась в Лейпциге 6 марта (Констан направился в Швейцарию).

³⁵⁷ Ср. в первой редакции: «Я выехала в Берлин 1 марта 1804 года и по прибытии туда была в качестве шведской подданной представлена ко двору в день рождения прекрасной королевы прусской. Когда она вошла в залу, где собрались пять сотен дворян, оркестр заиграл праздничную музыку; в самом деле, можно ли вообразить что-нибудь более праздничное, чем явление этой царственной особы, обязанной беспредельным очарованием величию своего сана и любви подданных; она приблизилась ко мне и с неподражаемым изяществом произнесла: ‘'Сударыня, я уже давно восхищаюсь вами и мечтала увидеть вас здесь”. Ее доброта привела меня в смущение; со времен Французской революции я успела забыть, что сильные мира сего могут желать понравиться людям более скромного звания, а мое положение было таково, что доброжелательные речи трогали мою душу особенно сильно» (DAE-1996. Р. 345). Ср. в письме к Жозефу Бонапарту от 17 апреля 1804 г.: «В присутствии пяти сотен гостей королева сказала мне: надеюсь, вы почитаете меня наделенной достаточно хорошим вкусом для того, чтобы быть польщенной вашим приездом в Берлин, ведь я уже давно восхищаюсь вами» (CG. Т. 5. Pt. 1. Р. 328). Прусская королева Луиза (1776-1810; урожденная герцогиня Мекленбург-Стрелицкая), с 1793 г. жена Фридриха-Вильгельма III (1770-1840), прусского короля с 1797 г., была убежденной сторонницей войны против Франции, а после поражения Пруссии в кампании 1806 г. отправилась на переговоры в Тильзит, чтобы просить Наполеона смягчить требования, предъявляемые к ее стране, но натолкнулась на отказ. Безвременная смерть королевы довершила ее превращение в символ прусского патриотизма; именно так относилась к ней Сталь, писавшая после ее смерти, что королева была «хранительницей всего просвещенного и справедливого, что еще оставалось в Пруссии» (письмо от 12 декабря 1810 г. к Каролине фон Берг, цит. по: DAE-1996. Р. 160). Ср. замечание г-жи Неккер де Соссюр: «Несчастная королева Пруссии, невинная жертва человека, который, царствуя над целым миром, находил удовольствие в оскорблении женщины прекрасной и страждущей,— королева Пруссии говорила, что вынуждена была прерывать чтение “Коринны”, ибо сердце ее разрывалось — не столько от боли, сколько от безнадежности, напоминавшей ей ее собственную участь» (ОС. T. 1. Р. CXXXII).

³⁵⁸ Эти размышления о пределах монархической власти предвосхищают известную в передаче г-жи де Сталь реплику российского императора о себе как о счастливой случайности (см. примеч. 771).

³⁵⁹ Имеется в виду патриотическое движение за освобождение от французских завоевателей, достигшее своего апогея в 1813 г.; см. примеч. 832.

³⁶⁰ Понятию соревнования, или рвения (émulation), как движущей силы общественного развития посвящена отдельная глава в ОЛ (ч. 2, гл. 3), в которой г-жа де Сталь задается целью выяснить, «отчего при монархии покровительство унижало великодушных людей, ревнующих к совершенствованию разума», и по какой причине республика «может вдохновить их на небывалые свершения»: «Все люди с деспотическим характером, каковы бы ни были их убеждения, ненавидят людей мыслящих, и если власть имущие опираются на слепых фанатиков, самую большую опасность для них представляет человек, сохранивший способность свободного суждения. Тираны хорошо уживаются лишь с людьми ограниченного ума, которые смиряются или восстают только по команде повелителя». Такими тиранами могут быть и монархические, и революционные правители; напротив, республиканское правительство охотно прибегает к талантам людей просвещенных, а потому оно «более, чем любое другое, заинтересовано в том, чтобы возбуждать рвение сочинителей; ведь чем больше трудов оно вдохновит, тем в большем останется выигрыше. Немногие добиваются успеха, но все мечтают о нем, и, если известность обретает лишь тот, кто преуспел, пользу подчас приносит и тот, кто пробует свои силы в безвестности» (О литературе. С. 285-286, 293).