Десять лет в изгнании

⁶⁸⁸ Ср. в выписках из Левека (Carnets. Р. 480): «Базар — собрание множества лавок в согласии с азиатскими обычаями, столь распространенными в России, говорит Левек» (у Левека: «Все лавки в Москве располагались в одной ограде, как они до сих пор располагаются и в других русских городах: обычай этот азиатский, как почти все древние русские обычаи» — Levesque-1800. Т. 3. Р 22); впоследствии Левек еще раз возвращается к этой мысли и поясняет, что это собрание лавок именовалось «гостиным двором, или даже, на восточный манер, базаром» (Ibid. Р 199-200).

⁶⁸⁹ Имеется в виду Китай-город. Сталь следует «народной этимологии», объясняющей название этого квартала тем, что в нем торгуют китайскими товарами, хотя в книгах французских авторов могла встретить наряду с этим и другое толкование: квартал, расположенный посередине между Кремлем и Белым городом, именуется «Китаем», что по-татарски означает «середина» (см.: Leclerc. Т. 2. Р. 369; Levesque Р.-Ch. Histoire de Russie. Р, 1812. T. 6. Р. 165). Современные исследователи указывают также еще одно значение слова «китай» — связка жердей, употреблявшихся при возведении оборонительных сооружений, и предположительно соотносят название московского квартала именно с ним.

⁶⁹⁰ Сталь — по-видимому, из деликатности, столь высоко оцененной Пушкиным в ходе полемики с Мухановым (см. примеч. 853), — практически не касается, если не считать этого скупого упоминания, распространенной темы московского фрондерства, о котором она могла знать хотя бы из «московского» письма князя де Линя к маркизе де Куаньи, где приведены слова Екатерины о нелюбви к ней московских вельмож (см.: Ligne. Р. 521), или из письма Фабера (см. примеч. 676): «В ней [Москве] поселялись богатейшие вельможи империи, чтобы жить здесь в некоторого рода независимости; в ней поселялись все, кому было за что жаловаться на двор, или те, кто понапрасну упрекал его в чем-нибудь. В Москве было ядро всех недовольных и дующихся, которые и образовывали род оппозиции. Екатерина Великая со знанием дела называла Москву Московской республикой» (Фабер. С. 40). О московском дворянстве как не служащем и «по-азиатски» богатом Сталь могла прочесть, например, у Фортиа де Пиля: «Трудно даже вообразить, какое великое множество дворян проживает в Москве; чтобы перезнакомиться со всеми ними, потребуется, пожалуй, несколько лет. Русские вельможи, обитающие в Петербурге, весьма немногочисленны; они занимают должности придворные или же такие, какие не позволяют удалиться от двора; однако стоит вельможам оставить службу, как они тотчас прощаются со столицей, где двор их подавляет, а присутствие государя не позволяет жить в такой роскоши, какая подобает их богатству, и переселяются в Москву. В самом деле, не в Петербурге, а в одной лишь Москве можно увидеть колоссов, чьи усадьбы отличает азиатское великолепие, достойное восточных сатрапов» (Fortia. Т. 3. Р. 345). Наконец, той же темы (связь между патриотизмом московского дворянства и его нежеланием служить), возможно, касался в беседах со Сталь и Жозеф де Местр (см. примеч. 722), писавший 27 октября / 8 ноября 1812 г. сардинскому королю Виктору-Эммануилу: «По замечательному стечению обстоятельств Москва, покинутая двором, сделалась предметом еще большего почитания, ибо здесь собрались фрондеры, укрепляющие национальный дух и почти независимые от влияния двора, этому духу враждебного» (Maistre. Т. 12. Р. 218). Что же касается сравнения Москвы и Петербурга в отношении вольности и приятности образа жизни, то оно встречается уже у Шаппа д’Отроша: «Пребывание в Москве показалось мне во многих отношениях более приятным, нежели жизнь в Санкт- Петербурге. Москву отделяют от Петербурга всего 200 лье, посему правители ее стоят слишком близко к Государю, чтобы сделаться тиранами, жители же обитают достаточно далеко, чтобы не опасаться казни за малейшую светскую нескромность. В Москве ищут наслаждений, в Петербурге же о них едва осмеливаются говорить» (Chappe. T. 1. Р. 310).