Десять лет в изгнании

⁷¹³ Петр Егорович Левшин (1737-1812), в 1758 г. принявший монашество под именем Платона, с 1787 г. митрополит Московский, в царствование Александра I из-за преклонного возраста и болезней почти безвыездно жил в Троице- Сергиевой лавре или в Вифании (небольшом монастыре по соседству). Платон не смог приехать в Москву в июле 1812 г., когда там находился император Александр, однако 26 августа / 7 сентября 1812 г., в самый день Бородинского сражения, в то время, когда викарий московский и прочие московские священнослужители готовились ее покинуть, он прибыл в Москву, чтобы поддержать дух москвичей, а вскоре, 11/23 ноября 1812 г., скончался. О Платоне Сталь знала еще до приезда в Россию — в частности, из писем князя де Линя, который в 1787 г. писал маркизе де Куаньи из Москвы: «Знай Вы нашего архиепископа, Вы бы полюбили его до безумия, а он бы ответил Вам взаимностью. Зовут его Платоном, и он куда лучше прежнего, того, кого именовали божественным. Вот Вам доказательство, что этот Платон — человеческий: вчера княгиня Голицына, выходя из его сада, попросила у него благословения; он сорвал розу и благословил ее розой» (Ligne. Р. 522). Митрополита Платона (в петербургский период своей жизни изучившего французский язык) с симпатией упоминают и другие авторы книг о России: Фортиа де Пиль («архиепископ Платон — человек любезный, отличающийся обширными познаниями и веселостью» — Fortia. Т. 3. Р. 287), Массон, редко о ком отзывающийся сочувственно (Массон. С. 140), и даже весьма критичный по отношению к России автор «Путешествия по странам Европы...» англичанин Э. Д. Кларк (1810, фр. пер. 1813; см.: Egron. Р. 250-255). В письме к Александру I от 14 / 26 июля 1812 г. Платон писал: «Пусть дерзкий и наглый Голиаф от пределов Франции обносит на краях России смертоносные ужасы; но кроткая вера — сия праща российского Давида сразит внезапно главу кровожаждущей его гордыни» (Северная почта. 1812. № 61. 31 июля 1812 г.). Присланная при письме икона изображала не Богородицу, а преподобного Сергия; икона эта, «написанная в царствование Федора Алексеевича на доске от гроба преподобного Сергия», сопутствовала русским войскам в войне с Польшей при Алексее Михайловиче и в войне со шведами при Петре I (см.: Попов А. Н. Москва в 1812 году // РА. 1875. № 7. С. 305). Александр ответил Платону благодарственным письмом, и 23 июля / 4 августа митрополит написал к императору вторично. В этом письме среди прочего говорилось: «Фараон погрязнет здесь с полчищем своим, яко в Чермном море. Он пришел к берегам Двины и Днепра провести третию новую реку — страшно выговорить! реку крови человеческой. О! каждая крови капля воззовет от земли к небу!» (Северная почта. 17 августа 1812 г.). Именно на это второе письмо ссылается Сталь в «Путевом дневнике»: «Архиепископ Платон, старый и больной, покинул свое уединение, чтобы благословить московских ополченцев: “И перешел враг две реки, третья же будет из крови”» (Carnets. Р. 314). К числу русских собеседников, от которых г-жа де Сталь могла слышать о посланиях Платона и присланной им иконе, принадлежал, возможно, Ф. В. Ростопчин (см. примеч. 716); ср. в его «Записках о 1812 годе»: «Он [Платон] имел уже несколько параличных припадков, так что даже очень плохо владел языком. Болезненное состояние это не помешало ему прислать, из своего уединения, икону св. Сергия с приложением прекрасного послания, в котором он предсказывал государю славное окончание войны, сравнивая его с пастырем Давидом, а Наполеона — с Голиафом» (Ростопчин. С. 268).

⁷¹⁴ Наполеон в самом деле поднялся на колокольню Ивана Великого 16 сентября 1812 г., чтобы взглянуть на пожар, который охватил Москву накануне ночью. Ср. в РФР (ч. 4, гл. 19): «Я покинула Москву ровно за месяц до того, как в нее вошел Наполеон; я не осмеливалась оставаться в ней дольше именно потому, что опасалась его приближения. Прогуливаясь по Кремлю, старинному царскому дворцу, который возвышается над огромной столицей России и ее церквями, коих здесь насчитывается тысяча восемьсот, я размышляла о том, что Бонапарту дано было видеть империи у своих ног, как Сатане дано было искушать властью над ними Господа нашего. И вот, когда в Европе больше не осталось стран незавоеванных, судьба швырнула его вниз с такой же стремительностью, с какой он поднялся наверх. Быть может, благодаря этому он наконец понял, что, какие бы события ни происходили в первых сценах трагедии, добродетель неизменно оказывает свое могущество в последнем акте, подобно античному богу, который являлся в конце пьесы и вмешивался в ее действие, если оно было того достойно» (CRF. Р. 430).