Десять лет в изгнании

⁷¹⁹ См. двадцать третий бюллетень Великой армии, датированный 9 октября 1812 г.: «Русская армия не признает себя виновной в поджоге Москвы. Поджигатели вызывают отвращение у русских, видящих в Ростопчине второго Марата» (Napoléon. Œuvres. P, 1822. T. 6. Р. 68; Марат упомянут здесь как воплощение фанатизма и жестокости по отношению к соотечественникам). Здесь же процитирована записка, оставленная Ростопчиным в Воронове (см. предыдущее примеч.), и московский генерал-губернатор назван «умалишенным». Еще во время пребывания французов в Москве по приказу Наполеона была учреждена особая комиссия, которая расследовала причины пожара и признала виновным в нем прежде всего Ростопчина. По мнению современного исследователя, Ростопчин в самом деле задумал сжечь Москву до вступления в нее неприятеля ради того, чтобы возбудить в народе патриотическое чувство, подать «сигнал беспримерного самопожертвования, пробуждающий в народе ожесточение и ненависть к захватчикам, ставящий преграду любым надеждам на примирение, любым попыткам Наполеона, как писал сам Ростопчин в брошюре-памфлете “Правда о пожаре Москвы”, “сблизиться с русскими, получить доверенность и, наконец, самые услуги”» (Тартаковский А. Г. Обманутый Герострат // Родина. 1992. № 6-7. С. 92). Однако замысел Ростопчина противоречил планам Кутузова (отступление войск через Москву), который, по-видимому осведомленный о намерениях московского губернатора, «сделал все, чтобы дезориентировать Ростопчина относительно истинных своих намерений и сорвать его замысел». В результате у Ростопчина не хватило времени на подготовку «всеобщего пожара», а поджоги в ночь на 2 сентября, для чего были выпущены из тюрем колодники и вывезен из города «огнегасительный снаряд», «явились не чем иным, как осколком [...] этого грандиозного по разрушительной силе, поистине Геростратова замысла» (Там же. С. 93). По мнению исследователя, Ростопчин, задумав сжечь Москву в преддверии вступления в нее неприятеля, делился этим намерением далеко не со всеми адресатами, предпочитая не рисковать и представить пожар как «проявление стихийно возникшей решимости местных жителей» (Там же. С. 89). Тем не менее сочинитель донесения французскому министерству внутренних дел (по всей вероятности, Ж. Южине), описывая пребывание г-жи де Сталь в доме Ростопчина с ее собственных слов, сообщает, что «там она узнала о его намерении сжечь Москву при приближении французов: г-жа де Сталь не верила, что план сей может осуществиться» (CS. № 4. R 11). Если сообщение это — не анахронизм (донесение написано в начале 1813 г.), следует предположить, что импульсивный Ростопчин не совладал с желанием похвастать перед заезжей писательницей.

⁷²⁰ Информация Сталь довольно точна: Ростопчин в своих афишках в самом деле описывал происшедшее по возможности в оптимистическом ключе, желая ободрить москвичей. Так, о сдаче Смоленска, куда французы вступили 6/18 августа 1812 г., он неделю спустя, 14 / 26 августа, сообщал следующим образом: «Неприятельские войска везде были отражаемы, и русские воины с храбростью и мужеством, им свойственным, на гибель врагов и защиту отечества шли с яростью [...] Неприятель, расстроенный столь сильным поражением, остановился и, потеряв больше двадцати тысяч человек, приобрел в добычу старинный град Смоленск, руками его в пепел обращенный» (Ростопчин. С. 213)