Десять лет в изгнании

Наконец я очутилась в Австрии, которая четыре года назад наслаждалась безоблачным счастьем. Нынче, однако, все здесь переменилось; перемены эти, поразившие меня, произошли из-за обесценивания бумажных денег, стоимость которых постоянно колеблется вследствие затруднений с финансами. Ничто так не портит народ, как эти постоянные колебания, делающие из каждого человека спекулятора и развращающие весь рабочий люд возможностью зарабатывать деньги хитростью, а не трудами. Я уже не обнаружила в австрийцах той честности, какая поразила меня четыре года назад: бумажные деньги, постоянно меняющиеся в цене, соблазняют воображение надеждой на быструю и легкую наживу, простолюдины начинают во всем полагаться на случай и расстаются с тем размеренным и надежным существованием, которое и питало их честность. Пока я была в Австрии, некоего человека, который в пору, когда старые деньги обесценились, изготовлял фальшивые купюры, приговорили к повешению; идя на казнь, он кричал, что настоящий вор не он, а государство. В самом деле, невозможно убедить людей из народа в том, что за свои спекуляции, ничем не отличающиеся от спекуляций правительства, они заслуживают смерти. Правительство это, однако, действовало в союзе с правительством французским; союз этот можно даже назвать двойным: ведь его заключили не только Франция с Австрией, но и терпеливый тесть с грозным зятем. Что же еще мог предпринять император? Брак дочери уменьшил на два миллиона те контрибуции, какие он должен был выплатить Франции; остального Наполеон ему не простил, ибо справедливость, как ее понимает он, заключается в том, чтобы обращаться с друзьями так же, как и с врагами; вот отчего страдала австрийская казна.

Тяготела над австрийцами и другая беда — следствие последней войны, а главное, последнего мира, ибо мир, заключенный с этим человеком, всегда гораздо опаснее войны, так как лучше бороться с его силой, нежели с его хитростью. Беда эта заключалась в том, что отвага, какой прославила себя австрийская армия в сражениях при Эсслинге и Ваграме, пропала втуне и нация отдалилась от своего государя, которого прежде горячо любила; подобная участь постигла всех монархов, спасовавших перед Наполеоном:⁵⁸⁹ он превратил их в сборщиков налогов, обязанных обогащать его казну, он вынудил их душить подданных поборами, а когда ему заблагорассудилось отнять у этих государей престолы, народы, охладевшие к своим монархам именно по причине их покорности императору, не встали на их защиту. Наполеон мастерски умеет ставить народы, с которыми он заключил так называемый мир, в положение столь тягостное, что они охотно идут на любые перемены, а однажды согласившись предоставлять Франции солдат и деньги, не видят ничего предосудительного в том, чтобы к ней присоединиться. Между тем, поступая так, они совершают ошибку, ибо нет ничего хуже, чем утратить звание нации; вдобавок, если во всех бедствиях Европы виноват один-единственный человек, следует беречь все установления, способные возродиться в пору, когда этого человека не станет.

По пути в Вену мне предстояло встретиться с моим младшим сыном, который ехал следом за мной со слугами и вещами; поэтому я остановилась на день в Мелькском аббатстве, расположенном на том самом холме, откуда император Наполеон осматривал извилистое течение Дуная и осыпал похвалами местность, на которую намеревался обрушить свои войска.⁵⁹⁰ Он обожает забавы ради расписывать в самых ярких красках прелести природы, которую готовится погубить, и последствия сражений, в которые ему угодно будет втянуть род человеческий. Впрочем, он судит о человечестве, исходя из своих сатанинских представлений, и, разумеется, полагает, что имеет все основания забавляться за счет людей, раз люди его терпят. Человека удерживает от злых деяний либо преграда, либо раскаяние; преград на его пути никто не ставил, а от раскаяния он без труда избавился. Поднявшись по его следам на Мелькский холм и любуясь в одиночестве окрестными краями, я была поражена их плодородием и едва ли не огорчена тем, как скоро Небеса исправили урон, нанесенный этой земле людьми. Зато богатства нравственные по вине тиранов исчезают навсегда или, по крайней мере, на много столетий. Религия и добродетель, твердость духа и острота ума, изящная словесность и изобразительные искусства - всему этому в Европе пришел конец; более того, вот удивительная черта нашей эпохи: глумливый варвар, только и знающий что унижать род человеческий и похищать у него все преимущества, составлявшие некогда предмет его гордости, порожден не чем иным, как избытком цивилизованности.