Дети-индиго в России: Вундеркинды третьего тысячелетия

В следующий раз в Сергиев Посад Крашенинниковы поехали уже втроем, вместе с папой Славика. Отец Наум как будто ждал их. Не было никого: ни монахов, ни паломников. Обутый в валенки, отец Наум сидел на табуретке под навесом. Мальчик сразу подошел к нему и встал перед ним на колени. Родители остались в стороне, зная, что, когда старец с кем-то беседует, подходить нельзя. Они поговорили о чем-то и вместе подошли к родителям Славы. Отец Наум предложил семье переехать жить в Сергиев Посад, обещал оказать помощь в этом. Пообщавшись с отцом Наумом какое-то время, паломники пустились в обратный путь.

На обратном пути в поезде Валентина с мужем обсуждали вопрос, как ему уйти из армии, чтобы ради сына переехать и жить возле Лавры. В то время уволиться из вооруженных сил было очень сложно. Когда отец вышел из купе, Слава сказал маме: "Мамочка, не думайте вы ни о чем. Вы не переедете". — "Почему, Славочка? — возразила мама. — Ради тебя мы готовы на все, даже бросить службу в армии и жить у монастырских стен". Славик на это вдруг произнес: "Нынешней осенью, когда я пойду в школу, где-то в 20-х числах сентября мне станет плохо. Я заболею и умру…"

Это был шок для родителей, и с этих пор в семье Крашенинниковых поселилась тревога за сына.

О своей кончине Слава сказал в июле, а в марте следующего года его не стало. В этот период Славик продолжал ходить в школу с несколькими короткими перерывами, когда ему приходилось по несколько дней находиться в больнице. Он только последние две недели перед своей кончиной не посещал школу.

Ему не хватило пяти дней до 11 лет. Он творил: "Бог сократил мой век потому, что люди очень уж быстро предают Бога, и поэтому я не успею вырасти, а так бы был вначале врачом, а потом — монахом". И еще он сказал, что некоторые люди сильно разозлятся на его пророчества, когда они начнут сбываться, и назовут его злым колдуном.

Последние дни жизни Славы мама описала очень подробно, так как они с Сергеем Вячеславовичем дорожили каждым часом, каждой минутой общения с сыном. Вот что пишет Валентина Афанасьевна:

"Расскажу о некоторых чудесах, происходивших перед кончиной и после кончины Славика. Если ему, маленькому, согласно записи в медицинской карточке не делали прививок, то, когда мы с ним лежали в больнице города Челябинска, он сам не разрешил вливать ему чужую кровь. Но когда врач настояла на этом, и ему попытались влить кровь, то не смогли этого сделать. Кровь сама не поступала, и они вынуждены были убрать капельницу. Славик сказал, что с чужой кровью в человека входят чужие грехи, а кровь все равно не приживается, так как она мертвая.

Слава носил свой большой крест, а в детском отделении гематологии города Челябинска помощником заведующего отделения была экстрасенс. Она ругалась: "Повесил крест на все пузо! Убери его!" Она пыталась взять пункцию костного мозга у Славика в области груди, и тоже не смогла этого сделать. Невидимая сила выбила из ее рук эту иглу. Пункцию взяли, но другие.

Диагноз мальчику так и не определили. Когда я его спросила: "Славочка, у тебя рак?" Он ответил: "Хуже, мамочка. Есть рак — он, а есть рак — она. Так вот у меня — она". В хирургическом отделении после всех проверок предположили, что, видимо, была лимфосаркома. Но его никто не лечил, и болезнь была в таком запущенном виде, что невозможно было определить, отчего он умер.

Однажды Славика пригласила к себе в кабинет врач (не помню уже, какой кафедрой она заведовала в институте) и попросила продиагностировать ее. Славику это ничего не стоило. Он в считанные минуты удовлетворил ее просьбу. На ее вопрос: "Сможешь ли ты мне чем-нибудь помочь?" Славик при мне ей ответил: "Вот вы всю жизнь лечите людей. Вылечили ли вы кого-нибудь?" Она ответила, что не знает, наверное, вылечила все-таки кого-нибудь. Славик сказал: "Почему не можете себе вылечить ноги? У вас ведь всю жизнь были самые хорошие лекарства. Самое лучшее вы оставляли себе, другое раздавали своим знакомым, так почему вы все же не вылечились?" Опустив голову, она тихо ответила: "Вот, не вылечилась…" Славик сказал, что он здесь для того, чтобы помочь умирающим детям, и если у него хватит сил, то поможет и ей. Но больше она не приходила к Славочке.

Когда нас с ним перевели в хирургическое отделение, он мне сказал: "Мамочка, я умирать буду, а они будут петь и плясать". Я ничего не ответила. Я даже вообразить не могла, что бы это значило.

Два дня, проведенные в палате, были спокойными. За стеной у нас была так называемая ординаторская, а почти напротив, в коридоре, стоял большой телевизор, где больные ребятишки из отделения смотрели вечерами телепередачи.